46

С ужасом смотрю на огонек сигареты, мелькающий в темноте, и перестаю слушать укоризненные разглагольствования Анри на тему навязчивых, нечистоплотных женщин, которых не останавливает даже присутствие подруги рядом.

Я бы непременно высказала, что думаю о навязчивых мужиках, которых не останавливает отсутствие какого-либо интереса со стороны женщины, но страх ледяными щупальцами сдавливает горло, и мысли начинают лихорадочно метаться, скандируя один — единственный вопрос: “ Что делать?”.

Кроме затертого “лучшая защита — нападение” ничего на ум не приходит. Анри паркуется на подъездной дорожке, неподалеку от террасы и подается ко мне явно, чтобы в очередной раз чмокнуть в щеку, но я шарахаюсь в сторону.

Сейчас только драконить Красавина еще сильнее не хватало, да и новый имидж Анри приводит в дрожь. Ненавижу усы у мужиков. Зачем он только их сделал? С легкой небритостью было куда лучше, а теперь просто жуть. Мы с Надькой разве что под столом не валялись весь вечер, угорая.

Ну вот, собственно и доугоралась.

Кое-как пролепетав что-то в духе “извините-простите”, скомкано прощаюсь и несусь навстречу “огоньку”, молясь всем богам, чтобы не случилось очередное “хуите”, а то и чего похлеще.

Красавин — парень импульсивный, — вполне может выкинуть что-то из ряда вон. Дядя Сэми, конечно, потом порешает, но мне не хочется проблем. Тем более, проблем из-за моего обмана. И нет, мне не жаль, я не сделала ничего дурного, а с учетом мексиканочки и вовсе могу себе позволить, но снова стать причиной срыва контрактов и боев, увольте.

— Что ты здесь делаешь? — чеканя шаг, бросаю раздраженно. В конце концов, сколько можно использовать свои связи и врываться на частную территорию!

— Что я здесь делаю? — отбрасывая окурок, вкрадчиво интересуется Красавин и поднявшись с этих дворовых кортов, пружинистой походкой идет навстречу. — Да вот, все пытаюсь подружку твою рассмотреть, но что-то никак.

Он подходит вплотную, обдавая меня запахом сигаретного дыма, алкоголя и бешенства, и мне совершенно не нравится эта смесь.

— Послушай… — хочу все объяснить, чтобы как-то снизить градус напряжения и разрешить ситуацию мирным путем, хотя меня, если честно, ломает это делать. Гордость и обида требуют свое. И, к сожалению, получают…

— Нет, это ты послушай! — обрывает меня взбешенный Красавин, угрожающе нависнув надо мной и сверля разъяренный взглядом. — Ты охуела? Я, блядь, кто по-твоему? Куколд какой-то? Думаешь, если я терплю твою ебанутость, то и такую хуйню проглочу?

От этого пренебрежительного тона и последней фразы, в груди все сжимается, Перед мысленным взором снова на повторе мексиканочка и скользящий по ее губам палец самодовольного Красавина, и все — забрало падает. Знакомая, даже привычная боль моментально, на рефлексе трансформируется в злость, кривящую губы в ядовитой усмешке.

— А что такое? Хуйню должна глотать только я? — язвлю, задрожав от вспыхнувшей ярости и многолетней, накопленной обиды.

— Что?

— То! Не нравится? Задела твое самолюбие?

Да, меня несет. Красавин в общем-то не виноват, что мне столько лет изменяли, но он виноват в том, что я снова ощутила это горькое, мерзкое чувство собственной незначительности, неважности, когда об тебя вытирают ноги, даже не скрываясь.

— Ты гонишь щас или че, я не пойму? Ты мне, сука…

— Я тебе не сука, щенок! — толкнув его в грудь, повышаю голос, но Богдан тут же перехватывает мои руки, резко разворачивает к себе спиной и, толкнув к перилам террасы, нагибает над ними. — Что ты творишь? — задохнувшись от возмущения, вырывается у меня доведенное до точки кипения, когда он, прижавшись пахом к моей заднице, заламывает мне руки, сцепив за спиной и удерживает за шею в согнутом положении, будто арестантку.

— Я тебе говорил уже, — опаляет горячим дыханием, склонившись надо мной и прижимая всем весом к деревянным перилам, отчего меня пробивает жаром, болью и еще большей яростью. — Еще раз услышу “щенок” в таком контексте, и ты сотрешь коленочки на своем газончике под щенком! Поставить тебя раком перед твоим трусливым долбоебом?

Он вплетает пальцы в мои волосы и сжав, вздергивает вверх, заставляя посмотреть в сторону все еще не уехавшего и чего — то высматривающего Анри. Я же с ужасом пытаюсь представить, как наша поза и вообще все происходящее выглядит со стороны. Если бы не темнота и вьющийся по веранде плющ, наверное, ужасно и дико.

— Смотри, стоит и выжидает. Наверное, когда тебя изнасилуют или убьют, — прислонившись щекой к моей щеке, шепчет Богдан с презрительной усмешкой. — Тебя вставляют такие убогие мужички, детка? Такое ты не стыдишься показывать людям?

Этот вопрос с явной нотой уязвленности откликается во мне удивлением. Я ведь даже думать не думала, что его — этого самоуверенного, борзого мальчишку, прекрасно-осознающего, что он десять из десяти, — могут посещать такие мысли, и что он так интерпретирует мое желание не светиться.

На мгновение вспыхивает чувство вины и желание все объяснить, но Красавин крепче сжимает пальцы, и боль становиться ощутимой.

— Убери руки, мне больно! — шиплю кошкой и показательно дергаюсь, пока ребрами не проезжаюсь о край перил. Это действительно больно, и я невольно всхлипываю.

— А мне приятно? — повысив голос, парирует Красавин, но выпускает из своих стальных тисков, позволяя разогнуться. А меня такое зло берет. Развернувшись, на эмоциях, даже не вспомнив о былых ошибках, взмахиваю рукой, чтобы выплеснуть все накопившееся негодование, но сталкиваюсь с жестким блоком, от которого руку от запястья до локтя прошивает кипятком боли.

Ахнув, хватаюсь за запястье и с едва сдерживаемыми слезами начинаю баюкать.

— Блядь! — сокрушенно выдыхает Богдан и тянется к моей руке. — Дай посмотрю, сильно больно?

— Пошел ты! Уберись! — чуть ли не рычу, отталкивая его от себя.

— Я не специально, это просто по привы…

— Да-да, по привычке! А дальше что? По привычке ударишь меня? — срываюсь окончательно. Мне больно, обидно. Я унижена и чувствую себя обманутой.

— Я никогда не ударю женщину! — цедит Красавин, но меня уже несет.

— Ты только что схватил меня за волосы! — чеканю, задыхаясь от прожигающей насквозь злости и сама не понимаю, как бросаю едко. — Что, папашкин пример все-таки заразителен?

Богдан бледнеет, вскидывает ошеломленный взгляд, открывает рот, но тут же закрывает, стискивая зубы и тяжело сглатывая. Он смотрит на меня пристально, с чем-то таким жгучим, пронзительным на дне горечавковых глаз, что я не выдерживаю, отвожу свой и жалею, безумно жалею, что не смогла удержать язык, ударив по больному. И как-то враз буря в груди стихает.

Ревность эта проклятая, злость, обида — все. Все становится неважным, только его молчаливая боль и потухшие, разочарованные глаза.

И так мне делается тошно, так невыносимо от самой себя. Хочу извиниться, все рассказать, но слова комом встают в горле.

Глаза в глаза, я тону, захлебываюсь в горькой, но почти уже родной синеве, и вдруг понимаю, никто никогда на меня не смотрел так — с какой-то затаенной лаской и снисхождением к дурости: ни мать, ни отец, ни муж, ни дети. Никто, никогда! И вряд ли еще когда-нибудь посмотрит.

— Лара, ты забыла сумочку, — разрывает звенящую тишину между нами голос Анри. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Французик стоит в нескольких метрах, будто не решаясь подойти. И не поймешь, то ли выдерживает этикет, то ли боится. Правда, последовавший вопрос в миг развеивает сомнения.

— У тебя все хорошо? На всякий случай я вызвал полицию.

— Ну, надо же пудель после неудачного груминга обеспокоиться изволил. Долго же ты яйца в кучу собирал, — насмешливо бросает Красавин, отчего у Анри вытягивается лицо, и он в самом деле становится похожим на пуделя. У меня вырывается истеричный смешок, а Анри, всматриваясь в полумрак, где стоит Красавин, возмущенно тянет:

— А ты еще кто такой?

— Ее внук.

— Что? — нахмурившись, делает Анри шаг вперед.

— Долбоеб, — втягивая с шумом воздух, резюмирует Богдан по-русски.

— Веди себя нормально! — осаживаю из страха, что начнется потасовка, чем заслуживаю острый, яростный взгляд.

— Я тебе не пиздюк, чтоб ты мне здесь указывала. Скажи “спасибо”, что еще не снес твоему французику башку!

— Прекрати! У нас с ним ничего нет и не было, — признаюсь, понимая, что угроза вполне реальна, а драка — последнее, что всем тут нужно.

— Был сочный пиздеж! А я этого терпеть не могу! — выплевывает Красавин и смотрит на меня с отвращением, что задевает, провоцирует. Невыплеснутый яд стекает по глотке вниз, выжигая нутро, и я не могу молчать:

— Ну, прости, что не начала в наглую лапать его на твоих глазах, а решила хотя бы пощадить твои чувства.

— Что? Что ты несешь! — нахмурившись, пытается Красавин осознать сказанное, что доводит меня до точки кипения. Ведь он даже не понимает! Просто, мать его, считает в порядке вещей весь этот флирт и ласки с левыми бабами!

— Я, конечно, дико извиняюсь, — не позволяя мне разразиться очередной гневной тирадой, встревает Анри, не скрывая возмущения. — Но я не понимаю русский и неуважение к себе терпеть не намерен. Забери свою сумку, Лариса, и всего доброго!

Он почти швыряет мне мою “Леди Диор” и разворачивается, чтобы уйти. А меня в дрожь ужаса бросает, стоит представить последствия, да и просто от того, как это все некрасиво, глупо и стыдно.

Не думая ни о чем, бросаюсь следом, зовя его по имени, а позади слышу ошарашенный, едкий смешок:

— Охренеть!