48

Пока Богдан копошится с замком, я вся изнемогаю. Смотрю на его мощную фигуру в этом оверсайз шмотье, и просто схожу с ума, пуская слюни, как маленькая фанаточка при виде своего кумира.

Это смешно и нелепо — так на грани озабоченности хотеть мужика, но, как говорится, не мы такие… Я вообще до Красавина никого никогда не хотела. Бывали, конечно гормональные всплески, но с Богданом все инстинкты выкручиваются на максимум, взбудораженные не только на физическом, но и психологическом уровне. Он для меня не просто слепок всех влажных фантазий, а тот от кого бабочки-дуры, будто взбесившиеся, бьются под кожей, срывают дыхание, пульс, затмевая остатки разума.

Поэтому стоит нам оказаться в прихожей, как я сама, наощупь в темноте, тянусь к нему. Обхватываю впалые щеки ладонями и ловлю сбитое дыхание, покрываясь колкими мурашками. Притихший на мгновение пожар, разгорается с новой силой и, не в силах его сдерживать, встаю на носочки, жадно впиваясь в сочные, красивые губы.

Богдан, обхватив мой затылок, сразу же толкается языком мне в рот, вылизывая его мокро, голодно, заставляя дуреть и плыть мозгами. Выгибаюсь навстречу, потому что хочется ближе, хочется чувствовать Красавина всей собой.

Мы двигаемся куда-то, не переставая целоваться.

— Давай, включим свет, — шелестит томной хрипотцой Богдан, спускаясь поцелуями на шею.

— Зачем? — выдыхаю, дрожа от легкой щекотки удовольствия.

— Хочу видеть твои глаза и шептать тебе, как они прекрасны, — прилетает насмешливый ответ. И понятно, что Красавин шутит, дурачится, но меня это ужасно смущает.

— Напиши мне потом поэму, а трахай без вот этого вот.

— Не ворчи, стесняшка. Я не хочу трахать, хочу любить.

Что на это можно ответить? Понятия не имею. Верить в столь пафосную чушь — смешно, да я и не верю, но по венам все равно разливается млечный путь, наполняя тело звездной пылью легкости и предвкушения чего-то долгожданного.

Оно захлестывает, пьянит…

Богдан снимает с меня пиджак, приспускает бретели шелкового топа и алчно припадает к груди. Обхватывает ее ладонями и, будто взвешивая, склоняется и лижет мгновенно напрягшиеся соски, бормоча между делом:

— Охуенные…

“Сиськи” — на сто процентов уверена, что в продолжении должна быть эта вульгарщина, но я просто-напросто распадаюсь в красавинских руках, под его жарким, ненасытным ртом, что становится совершенно все равно. Только бы не останавливался, только бы вот так посасывал, нежно лаская языком мою грудь, пуская разряды тока в кровь, бьющую с размаха между ног яростным, безоговорочным желанием. Желанием касаться, зарываться в короткие волосы на затылке, скользить ладонями под футболкой и кофтой, которые вскоре снимаю, точнее срываю с Красавина, не в состоянии больше терпеть.

У него такие широкие, мускулистые плечи, мощные грудные мышцы… Красивый. Просто неописуемо красивый даже тактильно.

А я? — мелькает запоздало где-то на задворках сознания. Но всякое сомнение безжалостно давит умелый язык, вынуждающий меня всхлипывать и тихонько поскуливать от растекающейся магмой истомы.

Я и не знала, что от стимуляции груди может быть настолько хорошо. Богдан продолжает ласкать ее, не забывая оглаживать ягодицы, сжимать их собственнически, властно, на грани грубости, будто повторяя, как заклинание: “Моя, моя, моя…”

Это будоражит и лелеет мое женское самолюбие. Меня никто никогда так не желал, и от одной только этой мысли становлюсь постыдно-влажной, между ног отчаянно пульсирует и просит.

Будто в ответ с меня слетает юбка, и я сама не понимаю, как оказываюсь голой, разгоряченной задницей на холодном дереве комода, на мгновение приводящим в реальность.

Меня мурашит, и хочется возмутиться, но я забываю, как дышать, стоит Красавину втиснуться мне между ног и, оперевшись на зеркало позади меня, глубоко поцеловать, попутно сдвигая мои влажные трусики в бок и касаясь кончиками пальцев сосредоточения моего желания.

Влажное скольжение, я крупно вздрагиваю и меня прошивает насквозь острым удовольствием, отзывающимся неконтролируемым, протяжным стоном.

— Вот так, — с довольной усмешкой, одобрительно тянет Богдан, а меня трясет. Из горла рвутся пошлые, дикие звуки.

Я мычу Красавину в рот, пока он удерживает меня за горло, мокро обсасывая мой язык и лаская меня пальцами между ног.

Нехватка дыхания, лихорадочная дрожь, истома, граничащая с экстазом. С каждой секундой возбуждение становится все сильнее и сильнее, кажется, еще чуть и эта сладкая пытка кончится, но я не хочу. Мне мало Красавина, его пальцев, нужно больше, сильнее, глубже.

Скольжу по обнаженному, крепкому торсу подрагивающими ладонями, забираюсь рукой в трусы, обхватываю каменный член и получаю, долгожданный, хриплый стон, отдающийся во всем теле сладкой судорогой.

Я размазываю выступившую на головке капельку смазки и начинаю ласкать моего мальчика в такт скольжения его пальцев между моими мокрыми складочками. Мы обоюдно стонем, целуемся с еще большей страстью и дрожим от удовольствия, но Богдан быстро перехватывает мою руку.

— Я так кончу, детка, — поясняет он.

— И что? — не понимаю ни слова.

— Не хочу так. Заебался спускать в трусы, хочу в тебя. Ты ведь позволишь? — он мажет языком по моим губам и, толкнувшись мне в рот, сладко сплетается с моим, проникая в меня двумя пальцами и проглатывая мой сладострастный стон.

В эту минуту, зарывшись пальцами ему в волосы на затылке и посасывая его язык, я готова позволить ему, что угодно, только бы он продолжал и не останавливался.

Поэтому, когда позади щелкнул обнаруженный Красавиным светильник, я даже не дернулась заласканная и поплывшая, зажмурила только защипавшие с непривычки глаза и, выгнувшись, насадилась на уже ставшие привычными за последнюю неделю пальцы.

А вот Красавин смотрел, жрал меня взглядом, будто не мог налюбоваться.

— Прекрати, — выстанываю ему в губы, задыхаясь от нехватки кислорода и душащего смущения.

— Не могу, ты пиздецки красивая, дроля, — урчит он и, широко лизнув мою шею, показательно прикусывает тонкую кожу, внимательно следя, как я покрываюсь мурашками наслаждения и стону в изнеможении. Мне приятно, безумно приятно от слов даже больше, чем от трахающих меня пальцев.

Привычная Лариса могла бы, конечно, поспорить и сказать, что все это лесть, неправда, но под этим маниакально вожделеющим, горящим однозначным “хочу тебя” взглядом, совершенно нет желания.

Я впервые чувствую себя по-настоящему желанной и действительно привлекательной. Это наполняет смелостью и, когда Богдан начинает спускаться поцелуями ниже: по шее, груди, животу, я не зажимаюсь. Откидываюсь на зеркало позади себя, развожу ноги шире, и позволяю ему провести носом по моим промокшим насквозь, сдвинутым в бок трусикам. Богдан, пристально глядя в мои помутневшие от возбуждения глаза, медленно проводит языком между моих ног, и все, я окончательно теряю себя, распахнув рот от невыносимого кайфа.

Красавин лижет меня в такт движущихся во мне пальцев, а я смотрю на поле огоньков позади него и сгораю в нем, вновь наполняясь тем чувством свободы, полета и счастья, когда ветер трепал мои рыжие кудри, а я бежала среди бескрайнего, огненного поля, собирая платьем оранжевую пыльцу, не зная ни забот, ни страха.

Мне до слез хорошо. Дрожу, скулю, всхлипываю и, лихорадочно дрожа, кончаю, растекаясь тягучим медом по комоду и стене.