49

Мурашки покрывают меня волна за волной. Руки Богдана везде: гладят успокаивающе, ласкают, нежат, язык по-прежнему между моих ног, лижет на грани с невыносимым — так медленно, ласково, сладко.

Мной в самом деле наслаждаются, а не просто трахают. И от этого глаза еще больше наполняются слезами, а внутри что-то ширится, растет, будто дрожжевое тесто в раскаленной, маленькой кадке, ползущее наружу.

Мне хотелось подарить не меньшее удовольствие. Да что там? Всю себя, даже, если это вновь никому не сдалось.

— Ты так и останешься там? — отдышавшись, приподнимаюсь на локте и ласково поправляю волнистые, темно-русые волосы, что в полнейшем беспорядке после моих лихорадочных попыток удержаться хоть за что-то в этом мире.

— Я бы здесь жил, — лениво облизывая опухшие, блестящие от слюны и моей смазки губы, ласково, будто и правда щенок, трется Богдан щекой о мое бедро. Он вновь проводит языком, слизывая мои соки, расцеловывает до самых кончиков пальцев внутреннюю поверхность ног, но не с целью повторно возбудить, а из желания занежить. И это так…

Не выдерживаю, притягиваю его к себе и целую со всей страстью, и благодарностью, хоть и не понимаю, как он может выносить этот странный, специфический вкус, оставшийся на его губах.

Я бы смутилась, но сейчас не время, да и какое это имеет значение? Сейчас важен лишь мой мальчик, забывший о себе, чтобы мне было хорошо. Время отдавать долг, точнее приз, хоть и весьма сомнительный, по моему мнению.

Оторвавшись от Богдана, сползаю с комода на ватные, подкашивающиеся ноги, едва удерживая их от того, чтобы не подкосились. Лизнув саднящие губы, подарившие мне звезды, разворачиваюсь лицом к зеркалу и недвусмысленно прогибаюсь кошкой.

— Хочу тебя в себе, — потершись о изнывающий от желания член, шепчу, глядя через зеркало в полыхающие огнем глаза.

Богдан усмехается краешком губ и, ничего не говоря, приспускает штаны с трусами, высвобождая горячее нетерпение.

Характерный шелест фольги… и, уткнувшись лицом мне во влажный затылок, втягивая с шумом запах моих волос, Красавин, слегка качнув бедрами, проводит горячей головкой по ягодицам.

Он дразнит меня, имитируя проникновение, трется, размазывая мои секреты. И возбуждая меня вновь, тяжело дышит от нетерпения.

— Пожалуйста, — прошу, толкаясь навстречу и, извернувшись, притягиваю его за затылок, чтобы поцеловать.

Богдан отвечает, неспешно направляя в меня член. Чуть протолкнув головку, стонет вместе со мной и замирает.

— М-м, как в тебе классно, — выдыхает сорвано, покрывая поцелуями мое лицо: губы, щеки, нос, уголки глаз, собирая слезы. — Все нормально?

Киваю торопливо. Я хочу его безумно, всего, целиком и в то же время с восторгом принимаю то, что он не просто нагнул меня над комодом и отымел, как предполагалось, а слушает мое тело, заботится, нежничает, как с девочкой, даже сейчас, когда дрожит от желания вставить до конца и оттрахать меня с тем огнем, что плещется на дне его глаз.

— Долго не продержусь, Капустка, — предупреждает он и толкается сильнее, обхватив мои бедра и входя до конца, хрипло, протяжно постанывая. Меня будто разряд за разрядом пронзает наслаждение, и я стону в ответ.

Сейчас мне совершенно все равно “долго-недолго”, главное — он во мне и ему хорошо.

Сосу его язык и подмахиваю задом навстречу проникающему члену.

Богдан — большой мальчик и у меня слишком давно не было мужчины, поэтому это даже слегка больно, словно меня снова лишают девственности, но мне все равно. Я хочу еще, сильнее, глубже, и Красавин, будто читая мои мысли, срывается на быстрый, жесткий темп, наполняя мое тело и мысли экстазом, с приоткрытым от кайфа ртом.

Пожалуй, более сексуальную картину для женщины сложно представить, чем сгорающий с ней от удовольствия мужчина.

Сбитое дыхание рот в рот, причмокивания, стоны и характерные шлепки бедер о задницу в безжалостном темпе, сопровождаемые хлюпающими звуками — в этом ноль романтики, но наслаждения столько, сколько не было за весь вместе взятый секс в моей жизни. Ибо в члене в очередной раз убеждаюсь, помимо длины и толщины, крайне важно, что за мужик на нем болтается.

Богдан Красавин — тот самый единорог среди сильного пола и, глядя на него, делающего последние рывки перед оргазмом, меня накрывает от одной лишь мысли, что он сейчас кончит в меня.

Крупно задрожав, заломив брови от остроты нахлынувшего удовольствия, я распадаюсь на миллионы маленьких, захлебывающихся восторгом Ларис, меня скручивает, будто в диком припадке, я дрожу, плачу и едва не сползаю на пол, но Богдан крепче сжимает меня в своих объятиях и, глубоко толкнувшись напоследок, протяжно выдыхает оргазменный стон, зарывшись лицом мне в волосы и изливаясь внутри меня в презерватив, а я на волне нахлынувших инстинктов жалею, что не в меня без всяких преград, ибо от таких мужиков, однозначно, надо рожать.

Усмехнувшись бродящим в голове глупостям, наконец, выдыхаю и встречаюсь в зеркале с вопросительным взглядом. Хочу ответить, что это я так — о своем, но Богдан уже интерпретирует по-своему.

— Дай мне минутку и все сделаю нормально, помедленнее будем, лады? А то разогнался. Просто в тебе так охуенно, заводишь меня дико.

Он с чувством целует меня в щеку, крепко сжимая в объятиях, а я просто хлопаю ресницами, едва сдерживая желание сказать: “Милый, твое “не нормально” — лучшее, что со мной случалось в этой жизни, пощади бедную женщину, пожалуйста. Не дай ей окончательно разочароваться в двадцатилетней, спущенной в унитаз, личной жизни”.

Увы, дает. Так дает, что я срываю голос и во время очередного оргазма заливаю кровать сквиртом объемом с Байкал.

Так стыдно и неловко мне еще никогда не было. Происходящее походило на шок, срыв, лихорадку. Будто сместились полюса, и пришли в движение глубоки воды. Землетрясение. Взрыв!

Однако, разрушенная к утру под ноль, я смотрела на засыпающего Богдана, вела кончиками пальцев по его шее, касаясь изгиба челюсти, рассматривая детально его красивое лицо, и думала, что может, это все-таки не катастрофа? Не разрушительное события, а обновляющее?

В любом случае, я заслужила это — хоть раз побыть сытой, удовлетворенной, желанной, красивой, даже, если нет ни грамма уверенности в завтрашнем совместном дне и при взгляде на красоту, молодость этого мальчика все, что осталось от моего сердца, мучительно тянет в груди пониманием — это временно.

— Чем грузишься, дроля? — приоткрыв один глаз, сонно бормочет Богдан. Утомился бедненький, хотя я не лучше, но мне, по крайней мере, не нужно было кого-то профессионально отмутузить на потеху миллионной толпе.

— Что такое “дроля”? — не видя смысла рассказывать о своих очередных, сомнительных думках, спрашиваю то, что всю ночь не давало покоя.

Богдан хмыкает и, окончательно проснувшись, приподнимается на локтях.

— Не скажу пока, а то испугаешься, — парирует он с усмешкой.

Я заинтригованно приподнимаю бровь и открываю рот, чтобы-таки докопаться до истины, но Красавин меня опережает.

— Давай лучше обсудим планы на Новый год.

— А что, есть предложения?

— Есть, — звучит очередной абсолютно не информативный ответ.

— И-и?

— Пусть будет сюрприз.

Он с загадочной улыбкой тянется ко мне и чувственно целует, шепча почти умоляюще:

— Соглашайся, Капустка, обещаю, тебе понравится.

И я не знаю, какой черт меня дергает. Голова идет кругом от хаотичных, бессвязных мыслей. Они, как каша, попробуй разбери, но все, как одна с неоновой, розовой подсветкой и четкой уверенностью: если Богдан Красавин обещает — значит, так и будет, поэтому я соглашаюсь.