50

— Все нормально? — беспокойно присматривается ко мне Богдан, пока я вдыхаю морозный воздух, замерев на последней ступеньке трапа частного джета.

Мне хочется усмехнуться, в который раз дивясь, как он умудряется читать меня, словно открытую книгу.

Нормально ли все? — тот же вопрос я задавала себе весь полет до Москвы.

Нормально ли бросить дела в самый разгар и полететь в гости к родным мужчины, с которым я кроме секса ничего не планирую? Мы с ним вообще одинаково понимаем происходящее между нами?

Еще неделю назад я была уверена, что да. Тайные, короткие свидания в забитом в край графике, сумасшедший секс, где урвем, и бесконечные СМС без вопросов “где, с кем, когда”, наслаждаясь тем, что есть, не требуя ничего сверх, а теперь вот мы в Москве, едем знакомиться с бабушкой.

Для чего? Зачем?

— Затем, что я хочу встретить Новый год со своими дорогими женщинами. Мне разорваться? Не вижу причин выбирать, — было мне ответом. — В чем вообще проблема? Тебя это ни к чему не обязывает. В загс я тебя на следующий день не потащу. Чего ты опять боишься?

Резонно, но только на словах, на деле оно так не работает. В реальных отношениях: там, где один делает шаг, а второй стоит на месте — создается дистанция. Потому что, как бы Богдан сейчас не пытался играть в непринужденность, по итогу все равно будет ждать ответных действий, а я не готова, более того, не хочу и не собираюсь.

От одной мысли познакомить его с родными: детьми, матерью, знакомыми, в дрожь ужаса бросает.

Я стыжусь. Стыжусь, в первую очередь, себя. Стоит представить все эти смешки, шепотки и осуждение… Ведь каждый, да даже я сама уверена, это все ненадолго, несерьезно, исключительно плотское.

В то же время меня злят вбитые социумом установки, будто женщине стыдно хотеть молодого мужчину, тогда, как мужики могут позволить себе, кого угодно. Но у меня нет столько смелости, чтобы идти наперекор обществу, поэтому лучше на старте пресекать все эти ненужные попытки перейти на тот уровень, когда эта смелость понадобится.

Опять же на словах все правильно и последовательно, а на деле — кивнув, мол, все прекрасно, иду к ожидающему нас Майбаху, а все потому что портить настроение под Новый год не хочется, да и решила же жить для себя, думать о себе, вот живу. В конце концов, Богдан мальчик взрослый: раз говорит, что ни к чему такие поездки не обязывают, значит пусть ничего и не ждет.

— Дим, ты опять это корыто притараканил, — пожав руку, первое, что бросает Красавин вышедшему навстречу напомаженному мужичонке лет тридцати.

— Богдан Юрьевич, ну Федерация бокса очень настаивала. Как откажешь? Они же не отстанут, — неловко поджав губы, разводит этот Дима руками, на что Богдан, скривившись, цедит:

— Жополизы ебаные. Лучше бы деньги в талантливых пацанов вкладывали, а не засуживали по прихоти уродов.

В этом прорывается столько личного, что теперь уже я бросаю обеспокоенный взгляд, вопросительно приподнимая бровь, но Богдан не замечает, зато Дима дает исчерпывающий ответ.

— Они очень сожалеют, Богдан Юрьевич, поэтому прошу, — он открывает перед нами двери, а Красавина аж передергивает.

— Дима, я не пойму, ты у нас теперь на Федерацию бокса работаешь или че? Где мой Астон?

— Богдан Юрьевич, я просто подумал…

— Не надо думать, Дима, тебе платят не за это. Чтоб через десять минут тут был мой Астон, а Федерации можешь передать мой большой и крепкий привет. Я их сожаления на нем вертел. Все, давай, шевели булками.

Дима чуть ли не кланяется и с улыбкой, как в рекламе беспроцентного кредита, обещает все сделать в лучшем виде.

— Подождем немножко, Капустка, ладно? — протягивая мне руку, ведет меня Богдан обратно в самолет.

— Что за история? — сняв шубу, спрашиваю, пока Красавин распоряжается о чае.

— Да так… — пытается он отмахнуться, но я продолжаю сверлить настойчивым взглядом, на что получаю тяжелый вздох и сухой, максимально сжатый рассказ. — За полтора года тренировок после того, как вернулся в спорт, я выиграл все турниры и должен был защитить КМС, но папашу аж разрывало от злости, что без него достиг таких результатов, и в течении года он делал все, чтобы я не выиграл первенство России. Кое-какие подвязки у него были в Федерации, так что меня постоянно засуживали и не давали возможность двигаться дальше.

— И как ты справился? — замерев в шоке, смотрю я во все глаза на Красавина, не в силах осознать, что родные отцы бывают такими… Я даже слов не подберу.

— Мне помогли, — уклончиво отзывается Богдан и благодарит бортпроводницу за чай. Я же в который раз поражаюсь ресурсам этого мальчишки. Столько у него сил! Я сама давно бы упала и сдалась в той точке, которая для Богдана просто очередная ступень наверх.

— Ты очень сильный, знаешь? — не могу скрыть накрывшее в очередной раз с головой восхищение. Богдан ухмыляется и качает головой.

— Мне просто везло. Хорошие люди попадались на пути.

— Быть везучим — тоже талант, не каждому дано умение этим пользоваться, так что не преуменьшай свой вклад. Скромность — не твое.

— А что мое? — подавшись ко мне, игриво уточняет он с улыбкой, которую я тут же отзеркаливаю.

— Все, что захочешь, насколько я помню, — шепчу насмешливо, в ответ получаю легкий поцелуй и дразнящее:

— Тогда уединимся ненадолго?

— Хочешь, чтобы я поехала знакомиться с твоей бабушкой с метлой на голове? Что она подумает?

— Подумает, какой внучек молодец, раз дроля у него такая довольная, румяная и лохматая.

— Не смешно. Она наверняка будет в ужасе. Может, я лучше поеду в отель, а ты потом приедешь? Зачем расстраивать старого человека да еще под Новый год? Я ей все равно не понравлюсь, просто потому что я старше тебя почти вдвое, — все-таки не выдержав, вываливаю все свои страхи, но Красавин, как всегда и бровью не ведет.

— Какое счастье, что ты не с ней в отношениях, а со мной, — ничего не отрицая и не пытаясь убедить меня в обратном, просто напоминает он. — Не знаю, как тебе, а лично мне все нравится, я всем доволен. Так причем тут третьи лица?

— Но ведь это все равно важно, иначе ты бы не привез меня знакомиться, — взываю к логике.

— Повторюсь, я привез тебя, потому что не хочу разрываться и выбирать. Да, это эгоистично, но я не вижу никакой проблемы даже, если ты кому — то там не понравишься. Ты нравишься мне — точка. Кому не нравится, дорога нахуй всегда без пробок. Но чисто для справки: моя бабуля — адекватный человек, ее не особо волнует, кто с кем спит, главное — чтобы все выспались, так что прекращай грузиться, Капустка.

— Вот скажи мне, как у тебя все так получается?

— Как?

— Как будто весь мир по плечу.

— Я же говорю, везучий, — он подмигивает с улыбкой и притягивает меня для очередного поцелуя, а после шепчет. — Послушай сюда, я не знаю, почему должен говорить очевидные вещи, но: тебе не о чем переживать. Ты красивая, с хорошим чувством юмора, воспитанная, умная… конечно, когда не гонишь дичь…

У меня вырывается смущенный смешок, Богдан же продолжает:

— Ты строишь свой бизнес, воспитала двоих детей, стояла по правую руку мужика, который заработал миллиарды, а это тоже, я считаю, заявочка: иметь хороший тыл — важно, как ни крути, и он это, как бы ни обесценивал тебя на протяжении двадцати лет, понимает, иначе не оставил бы тебе эти миллиарды. Я не знаю, что ты видишь, когда смотришь в зеркало, но я вижу женщину, за которую нужно рвать жопу и, поверь, это понимают каждый, кто смотрит на тебя. Кому-то это нужно, кому-то нет, кому-то ты будешь нравиться, кому-то нет — это нормально. Ты не долларовая купюра, ты — человек, личность со своей непростой историей. И никто не вправе натягивать на эту историю свой комфорт и характер — это все пустое бульканье в воде. Так почему оно должно быть важнее того, что могло бы порадовать тебя и сделать счастливой?

Опустив взгляд, пожимаю плечами, ибо у меня нет ответа. Сколько ни живу, не могу его найти, и сейчас не нахожу. Но зато под этим выжидающим и все понимающим взглядом обнаруживаю в себе, если не протест всему и всем, то хотя бы крупицу смелости, чтобы-таки выйти из самолета и поехать знакомиться с женщиной, что воспитала столь потрясающего мужчину.

Меня трусит, как перед госэкзаменом, стоит Богдану припарковать свой изумрудный Астон Мартин у высокого кирпичного забора добротного, двухэтажного, украшенного гирляндами, дома. На этой неказистой улочке, он, конечно, выделяется, что не может ни удивлять.

Состояние Богдана, учитывая один автопарк, явно позволяет купить своей семье более премиальное жилье в элитном районе, но… Говорю же, Красавин читает меня словно открытую книгу и уже в следующую секунду отвечает на все мои невысказанные вопросы.

— Пойдем, Капустка, покажу тебе дом моего детства. Я знаю, ты недоумеваешь, но дед своими руками здесь все построил, и для бабули это память, так что она ни в какую не соглашается переезжать. На ремонт-то ее четыре года с боем уламывал. Один раз, не спрашивая, прислал рабочих, так ни этим бедолагам, ни мне потом мало не показалось. Летали тут у нее по двору всей бригадой.

Я смеюсь, а потом вижу эту легендарную во всех смыслах женщину, ковыляющую к нам с тростью, но даже с ней ее рост не менее метра восьмидесяти с лишним впечатляет.

У меня внутри все скручивает в нервный, огненный жгут, и я вновь начинаю дико волноваться, а еще глупо, наивно надеяться, что может быть хотя бы сейчас во мне разглядят хоть что-то, пусть и понимаю, что это невозможно. Слишком большая разница в возрасте.

Никому не интересно, хорошая ты или плохая, если ты — “разведенка с прицепом”, которая к тому же намного старше твоей дорогой деточки. Я сама мать, я знаю…

Но все равно, как дура тужу щеки, улыбаюсь лучезарно, переминаясь с ноги на ногу, пока Богдан на всех парах летит к своей бабуле и, подхватив ее на руки, кружит.

— Бодька, ты что творишь?! Меня же так инфаркт трахнет, — кричит она, хохоча.

— Ну, хоть кто-то, ба, — заявляет этот негодник, и, поставив ее обратно, протягивает костыль, которым тут же огребает.

— Паразит! Бабушке такое говорит!

— Какая ты бабушка? Смотри, какой огонь, — хохочет он, уворачиваясь от костыля.

— Бесстыдник! Совсем там в своей Америке охамел.

— Ой-ой, не кудахтай, иди поцелуемся лучше, — он притягивает ее в свои объятия и с нежной улыбкой расцеловывает в морщинистые, залитые слезами счастья щеки, отчего моя натужная смягчается и становится по-настоящему искренней, ибо по-другому на этих двоих, полных любви и заботы, невозможно смотреть.

Правда, когда бабушка с внуком разрывают объятия, и их горящие взгляды устремляются в мою сторону, я вновь застываю соляным столпом, желая провалиться сквозь землю, стоит Красавину самодовольно выдать:

— Видала, какая у меня дроля?