51

— Видала, — иронизирует бабуля, а у меня внутри все обмирает, чтобы в следующее мгновение ухнуть с огромной высоты облегчением. — Хороша. Для такого оболтуса так и вовсе. Ты бы хоть свои размахайки рядом с такой женщиной постеснялся носить.

— Ай, не бухти, — отмахивается Красавин и, подмигнув мне, протягивает руку, за которую я цепляюсь, как за спасательный круг.

— Лариса, — подойдя, представляюсь севшим от волнения голосом и с вежливой улыбкой протягиваю руку для рукопожатия, будто на переговорах. Бабуля смотрит на нее несколько секунд недоуменно, Богдан явно старается не заржать, а я краснею, как помидор. — Извините! По привычке просто…

— Да будет тебе, милая! Не волнуйся так, ты же наша, — она ласково приободряет меня с теплой, материнской улыбкой, представляется Верой Варламовной, а я с трудом дышу из-за вставшего в горле колючего, острого кома. Это “ты же наша” что-то задевает внутри, и хочется плакать. Никто никогда не принимал меня вот так, безоговорочно. Всегда только с условиями, всегда нужно было подстроиться, приладиться, извернуться немыслимым образом, а тут…

Понятно, что вежливость, но такая не наигранная, лучистая, от которой как-то разом отпускает из тисков страха и неловкости.

Вера Варламовна, приобняв меня за плечи, ведет к дому, пока Богдан загоняет машину в гараж. По дороге она рассказывает, как в семидесятых они с “Юрочкой” приобрели землю и, как совместными усилиями облагораживали ее.

— На развод не подавали? — шучу я, вспоминая наши с Долговым ремонты. Вера Варламовна смеется.

— О, всякое, конечно, было, милая, но знаешь, в конечном счете, настоящая любовь так и приходит — в совместном деле. Все эти свидания, романтика киношная — это все, конечно, хорошо, но человек и его чувства проверяются только, когда рука об руку. Сразу понятно, кто из какого теста, и тогда либо влюбляешься окончательно и бесповоротно, либо разочаровываешься. Мне повезло, Юрочка был тем, в кого невозможно было не влюбиться. Настоящий мужчина в лучшем смысле этого слова, — со слезами и полной любви улыбкой делится она воспоминаниями. Я улыбаюсь в ответ и не могу не признать:

— Значит, внук весь в дедушку.

Вера Варламовна хмыкает, не скрывая гордости, и заводит меня в дом.

Застолье с селедкой под шубой, вишневой наливкой, запеченной уткой и разговорами обо всем быстро сближает, и расслабляет окончательно.

Вера Варламовна вспоминает, каким Богдан был в детстве неугомонным ребенком, рассказывает про его шалости и разные смешные истории, не забывает спросить о моей жизни, после поведать о своей: о работе в школе, о первом несчастливом и бездетном браке, о том, что после развода в сорок лет уже думала, что все — жизнь закончилась, а потом встретила Юрочку и поняла, что она только-только началась.

Ее история и вишневая наливка наполняют меня надеждой, и пьяным позитивом.

Все кажется таким простым и понятным, а мой красивый мальчик таким родным, моим и бесконечно нужным.

Сама даже не осознаю, как засматриваюсь и смелею настолько, что не стесняясь Веры Варламовной, касаюсь его щеки ладонью и погладив с ласковой, понятной только моему пьяному сознанию улыбкой, легонечко касаюсь губами его губ.

— Развезло тебя, Капустка, — насмешливо шелестит Богдан, притянув меня в свои объятия. Я устраиваюсь у него на груди, вдыхаю запах его парфюма и мурчу что-то невнятное. Богдан целует меня в висок и продолжает насмешничать.

— Бабуль, ты нам потом с собой своей настойки дай. Она у тебя какой-то чудотворный эффект оказывает на несговорчивых женщин.

Вера Варламовна смеётся и что-то весело отвечает, а я смотрю, как дверь в кухню открывается рывком и на пороге с радостной улыбкой замирает юная девчушка восточной внешности.

Правда, при виде меня улыбка мгновенно стаивает с ее миловидного лица, огромные глаза прищуриваются, обдают крепким морозцем, и я, даже будучи подшофе, сразу все-все понимаю. Девочки влюблена. Давно и сильно.

И у меня, как говорится, сто процентов понимания, ноль — осуждения. Однако, откуда-то изнутри поднимается эта знакомая до боли соперническая, желчная муть.

— Лаличка, детка, проходи, — будто специально, подливает масло в мой ревностный огонь Вера Варламовна и начинает суетиться при виде гостьи, да с таким теплом и лаской, что я сразу чувствую разницу. Вот, где “ты же наша”, а я так… сбоку-припеку.

— Баб Вер, да сидите, я просто поздороваться с Боней. И мама спрашивала, прийти ей завтра, помочь? — отзывается Лаличка звонким, робким колокольчиком, скашивая глазки в сторону "Бони", мать ее.

— Нет, золотце, мы справимся, — заверяет Вера Варламовна, а Богдан поднимается из-за стола и с улыбкой разводит руки в стороны, отчего девчонка вновь расцветает розой и мчится в раскрытые для нее объятия на всех парах.

— Привет, малёк! Совсем уже большая стала, — приобняв, добродушно похлопывает Красавин девочку, точнее девушку, явно уже не школьницу, по спине. Она же виснет на нем, наплевав на все приличия: утыкается носом в шею, чуть ли не с шумом втягивая в себя его запах и ластиться своим налитым, цветущим телом, едва не крича мне взглядом: “мой, не отдам!”.

И я бы, и рада проявить насмешливую снисходительность, но однажды уже недооценила такую соплю. Понятно, что Богдан не Долгов, но мужики в целом и общем, народ ненадежный, и даже самые лучшие могут стать “жертвами” красивой, настырной девки. Поэтому прерываю затянувшийся обмен любезностями, спрашивая, где тут туалет и мимоходом с приторной улыбочкой аля “милейшая женщина на свете” знакомлюсь с Лаличкой.

Та, выпустив Красавина из своих цепких лапок, чтобы пожать мне руку, которую на сей раз протягиваю уже не по ошибке, а специально, смотрит на меня, как на врага народа, но мне как-то даже весело становится. Хотя чисто по-человечески, мне девочку жаль. Невзаимная влюбленность — это всегда больно, а еще в такого, как Богдан — больно втройне.

Возвращаясь из туалета, слышу в прихожей шорох пуховика и робкий голосок с той особой, медовой интонацией, предназначенной исключительно для любимого мужика.

— Я приготовила тебе небольшой подарок. Во сколько можно будет зайти? Ты ведь завтра еще будешь здесь?

— Завтра много дел, малек, не могу сказать. Сама знаешь, нужно к матери, еще у меня расписание: благотворительные визиты в школы всякие, деловые встречи, пацанов еще своих поздравить надо, тренера… В общем, набери ближе к вечеру, договоримся. У тебя же есть мой номер.

Я едва не присвистываю. Насколько все близко-тесно…

— Хорошо. До завтра. И… Спасибо тебе еще раз за все! Я не знаю, как бы мы без тебя…

— Брось. Это вам с мамой спасибо, присматриваете за моими.

Они вновь обнимаются, Красавин что-то шепчет, отчего девчонка тихонько смеется, а я чувствую кислый, желчный привкус на языке и себя чужой, лишней, сколько ни повторяю, что мне нет дела на “до” или “после”. Здесь и сейчас Красавин со мной, а большего и не надо, большего у нас быть и не может.