61

— Ла-адно, — чуть ли не по слогам тянет Богдан и откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, явно ожидая типичного кринжа пошедшей вразнос, пьяной женщины, но тем не менее, не пытаясь ее усадить обратно, чтобы не позорила ни себя, ни его. Напротив весь его вид дерзко подбадривает: «Жги, детка, несогласных я заткну». Это вызывает бурю щемящих чувств к нему, главное из которых — радость оттого, что этот мужчина — мой.

Хочется показать, что и я, не пальцем деланная, а вполне себе… Даже, если не соответствую ни по возрасту, ни по талантам, все же кое- что могу.

Спасибо танцевальному кружку, который я упорно, несмотря на материнский запрет, посещала до выпуска из школы. Потом, конечно, жизнь закрутила, и танцевала я исключительно на граблях. Только вот пару лет назад, когда показалось, что вроде бы наступило какое-никакое затишье, пошла на стрип-пластику, потому что захотелось куда-то выплеснуть то спрятанное ото всех, что в пятнадцать подстегивало тайком бегать на танцы, а позже — прорывалось иногда перед зеркалом в минуты одиночества.

«Я знаю, что могу перестать быть тихой, могу побороть застенчивость…» — включает диджей Бритни Спирс откуда-то с середины песни. Я на мгновение теряюсь, застываю на столе испуганным оленёнком в свете фар, но взглянув в настороженные глаза Красавина, явно готового сделать все, чтобы действительно заткнуть любого или просто прекратить это, понимаю, что в меня смелую, сексуальную никто не верит. Да что там? Я и сама не верю, хотя знаю, что могу, но в том и смысл: наше «могу» никому не интересно, ты либо делаешь, либо — нет. Поэтому невероятным усилием воли, затыкаю ненавистный голос, нашептывающий: «Какие тебе танцы, ты же деревянная?!», и, продолжая смотреть Богдану в глаза, делаю первое движение — провожу руками по телу, очерчивая грудь, талию, бедра и едва сдерживаю улыбку, наблюдая за скользящим следом взглядом, в котором просыпается искорка интереса поверх все той же тревожности. Она подстегивает стереть ее напрочь.

«…хочется танцевать, когда я вижу этого парня» — мурчит поп-принцесса, и я с ней солидарна. Меня все ещё сковывают изнутри цепи комплексов и неуверенности, но внешне я демонстрирую обратное, дерзкой, кошачьей походкой, направляясь к Богдану, вколачивая шпильки в деревянную крышку стола. Взмах руками, волна, и встряхнув волосами, замираю в паре сантиметров от края и, даже не обдумывая дальнейшие действия, тело двигается на какой-то мышечной памяти в такт музыке: дерзко, чувственно, сексуально.

Глажу себя, демонстрирую, извиваясь змеей, будто напевая: «Смотри какая, милый. Все ещё думаешь, надо спасать?»

По разгорающемуся в глазах напротив пламени вижу, что нужно, но вовсе не меня. Этот заворожённо-удивлённый взгляд враз плавит все мои оковы, и становится так легко, так хорошо.

На губах сама по себе расцветает улыбка, а в душе торжество женщины, которая не только в своих фантазиях и на словах смогла, а вот так на глазах кучи незнакомых людей, что начинают восторженно улюлюкать, стоит красиво крутанувшись, повернуться к Красавину спиной, отвести ногу чуть в сторону и медленно, демонстрируя потрясающую растяжку, прильнуть к ней всей собой, чтобы уже через секунду, резко взмахнув волосами и прогнувшись в спине, подняться, призывно глядя из-за плеча на Богдана.

Красавин усмехается и облизывает губы, а я, обхватив ладонями ягодицы и будто слегка взвесив их, игриво подмигиваю и жестом зазываю к себе, чтобы окончательно «добить», и все также глядя из-за плеча медленно, выгнувшись посильнее, сесть на продольный шпагат, заставляя всех присутствующих взорваться аплодисментами, а Красавину стечь слегка вниз по стулу с едва слышным:

— Детка, пощади.

Увы, детка только входит в раж, слыша восхищенные эпитеты и хлопки, и ей становится совершено плевать на задирающееся платье, приличия и в какой-то момент на все вокруг.

Возбужденная всеобщим восторгом и красавинским голодным «хочу тебя» взглядом, с явным желанием не только трахнуть, но и спрятать ото всех похотливых глаз, полностью отдаюсь танцу. Я больше не пытаюсь соблазнить Богдана, что-то кому-то доказать, я просто кайфую от самой себя, от жизни, от возможности показать ту запертую часть себя, которой впервые за сорок лет дали эфирное время.

Медленно скользя грудью и животом по столу, принимая позу потягивающейся кошечки, я продолжаю смотреть Богдану в глаза и повторять за Бритни Спирс пошлое «я — твоя рабыня», чувствуя при этом каждой клеточкой небывалую свободу, что случилась так просто и внезапно.

Танец заканчиваю, как и положено «рабыне» — смиренно, на коленях. Мне аплодируют, одобрительно свистят и кричат «красотка», «лучшая», «бомба», но все это будто через какой-то вакуум.

Взбудораженная, вылезшая из собственной кожи, но счастливая, кое-как на дрожащих ногах, будто пьяная, иду к поднявшемуся навстречу Богдану и с улыбкой падаю в его надежные, крепкие объятия. Он снимает меня со стола и с чувством, будто помечая «моя», собственнически целует под улюлюканье и смех толпы. Я бы, пожалуй, смутилась, но мне слишком хорошо, да и как ни крути, приятно, что смогла завести своего мужчину.

— Тебе понравилось? — хочу услышать подтверждение.

— А ты не чувствуешь? — притираясь эрекцией к моему животу, иронизирует он.

— Ну, кто тебя знает, да и мы же женщины любим ушами, так что… — развожу руками, кокетливо строя глазки, на что Богдан ласково усмехается.

— Ты бесподобна, дроля, я бы увёл тебя и трахнул в темном уголке.

— Что мешает?

— Не хочу обламывать тебе кайф, развлекайся, — чмокнув меня в нос, усаживает к себе на колени и показывает средний палец все еще подтрунивающим над нами знакомым, кричащим что-то про то, что они могут выйти и оставить нас на парочку минут.

— Короткие дистанции, Дюша, не по моей части, — парирует Красавин и начинает шутливо препирается с этим Дюшей, а я смотрю и не могу сдержать переполняющих меня радости, нежности и восхищения от того, что Богдан так невероятно чувствует меня, понимает и ставит мой комфорт выше своих желаний. Сказать, что это кружит голову и вызывает цунами в душе — не сказать ничего. Прильнув к нему всей собой, не возражаю ни против его коленей вместо стула, ни против блуждающей по моему бедру горячей ладони, то и дело забирающейся под платье, ни против двусмысленных шуток, льющихся на нас водопадом.

Пусть. Меня совсем не смущает быть той, что вызывает неловкость и легкую, замаскированную под шуточные подтрунивания, зависть из-за того, что внезапно могу быть такой, какой другие уже не могут. Боле того, я прекрасно понимаю их насмешки, ибо долгие годы сама была в этом гиеновом лагере, убежденная, что это не зависть, а просто осуждение, и я ни за что бы не хотела оказаться на месте этих идиотов, не понимающих, как и в каком возрасте себя нужно вести. Но вот я здесь — в числе тех самых идиотов, — и мне настолько хорошо, что абсолютно пофиг, что об этом думает условная Лариса. Во всяком случаем мне так казалось, пока мелированный тип напротив, не выдал ядовито, с явной целью поддеть Красавина и поставить в неловкое положение:

— Боня, а ты у нас, оказывается, каблук. Или тебе настолько пофиг?

— В каком смысле? — спокойно отзывается Богдан, но я чувствую, как напрягается его тело, да и густеет атмосфера вокруг.

— Началось, — доносится откуда-то слева с тяжелым вздохом.

— Ну, вот я бы своей женщине никогда бы не позволил светить жопой, — вальяжно развалившись и делая глоток виски, поясняет явный придурок.

Меня так и подмывает сказать, что жопа тут одна и, однозначно, в башке такого парнокопытного, как он, но, судя по закатывающимся глазам окружающих, здесь явно долгая история неприязни и встревать не стоит.

— И? Меня должны волновать твои отношения с твоей женщиной? — насмешливо уточняет Богдан, даже не меняя позы, на что мелированный оскаливается акульей улыбочкой.

— Нет, но ты же понимаешь, как это выглядит?

— Да, как очередная твоя, тупая попытка доебаться, Вадь, — холодно парирует Богдан и снисходительно бросает. — Никак не угомонишься, что отправил тебя в нокаут на второй минуте?

— О, ну, конечно, — наигранно смеется Вадик, явно задетый, — как же ты мог не козырнуть перед своей бабой…

— Вадя, — тянет Богдан предупреждающе, — фильтруй базар, чтобы я не «козырнул» по-полной.

— Видали, как у нашего чемпиона дела решаются, — продолжает провоцировать этот сучонок и нагнетать, явно вынуждая съездить ему по роже.