60

В дом Веры Варламовной мы заходим растрепанные, взмокшие, но удовлетворённые на все сто и довольно смеющиеся с реакции Димочки.

— Помирились, голубки, — резюмирует Вера Варламовна с одобрительной улыбкой, мы с Богдашей открываем рты, чтобы заверить, что и не ругались вовсе, но она уже распоряжается. — Так, давайте, переодевайтесь, остался всего час.

Обалдев, начинаем суетиться. Ванная, макияж, причёска и, конечно, наряд.

— Это или это? — показываю вешалку с брюками и кожаным корсетом, и с серебристым, коротким платьем-комбинацией.

— Это, — даже не думая, указывает Богдан на платье. И я в принципе другого ответа и не ждала, но не возмутиться не могу.

— А брюки чем плохи?

— Снимать долго.

Я хмыкаю, но скрыть, что мне приятны такие планы на меня, даже не пытаюсь. В конце концов, быть желанной — прекрасно. Это «прекрасно» наполняет меня лёгкостью и праздничным настроением.

Надев платье и туфли, выхожу к Красавину, у которого разве что оттенок джинс поменялся с тускло-чёрного на чёрный насыщенный.

— Ты, как всегда… лаконичен, — пытаюсь оценить его «праздничный» образ. Богдан смеётся.

— Думаю, твоей красоты хватит на десятерых, дроля. Ты роскошна, — подойдя, касается губами он моей шеи, отчего мурашки бегут по коже. — Добавим ещё немножечко роскоши?

Я недоуменно приподнимаю бровь. Богдан достаёт из кармана футляр от Графф, открывает передо мной и, несмотря на мою искушённость в этом вопросе, сердце всего равно замирает от красоты лежащего на бархатной подложке бриллиантового браслета. Бриллианты крупные, чистые в огранке "принцесса", сверкают всеми цветами радуги.

Заворожённая провожу по ним кончиками пальцев и сглатываю подступившие вдруг слезы, ибо это первое украшение, которое подарено мне, как женщине, которая нравится, а не как женщине, перед которой виноваты.

Помню, Долгов всегда возмущался, что я не прыгаю от счастья и не бросаюсь ему на шею, списывая на мой флегматичный характер и «рыбью» холодность не умение радоваться. Я в принципе тоже такой себя всю жизнь считала, а теперь вот улыбаюсь во весь рот своей дурацкой, десневой улыбкой и с лёгкостью заправской кокетки, заключаю лицо моего мальчика в ладони, и целую с чувством.

— Спасибо, он шикарный, мне безумно нравится! — заверяю со всей искренностью. Богдан, явно смутившись, с улыбкой кивает и надевает мне его на руку. Я подхожу к зеркалу и осматриваю себя с ног до головы.

— Это разъеб, детка, — резюмирует Богдан, вгоняя в краску уже меня. Хотя не согласиться — сложно.

В отражении я вижу сексуальную женщину в струящемся, блестящем платье, подчеркивающим полную грудь красивой формы и стройные, тренированные ноги. Мокрый эффект кудрей придаёт образу модной небрежности, а смоки-айс дерзости, но главное во всем этом, что делает женщину в зеркале по-настоящему сногсшибательной — это ее глаза, сверкающие подобно подаренным бриллиантам.

Честно, никогда не страдала приступами нарциссизма, но сейчас смотрела бы на себя и смотрела.

— Ну, что идём, а то бабуля уже заждалась, — вырывает меня Богдан из пучины самолюбования. В эту минуту, как никогда понимаю фразу: «не жили хорошо — нечего и начинать».

Едва сдержав смешок, беру Красавина под руку, и мы идём встречать Новый год.

Шампанское рекой, селедка про шубой, сверкающая огнями ёлка, президент, толкающий речь на фоне Красной площади и бесконечные тосты за счастье в новом году — застолье милое сердцу каждому русскому человеку. После трёх лет, проведённых заграницей, в особенности.

Без снега с морозом и абсолютно лишенных праздника улиц, а главное — в кругу скучающих людей, которым кто-то что-то должен, организовать праздник в том числе, все так или иначе кажется бутафорией. Нет ощущения волшебства, надежды и веры в лучшее, хоть и елка мигает, и «оливье» на столе, и ты с приклеенной улыбкой тамады давишь из себя веселье, ведь, если сам себе праздник не устроишь — праздника не будет. И по итогу он вроде худо-бедно есть, но какой-то искусственный.

Сейчас же в этой простой, уютной атмосфере, где никто ничего не ждет, а сам источает веселье, все так по-настоящему: и радость, и смех, и разговоры, и нежность и ласка между нами с Богданом, они идут изнутри, а не под градусом.

— Так, Бодя, неси листочки и ручки, обязательно надо написать самое сокровенное желание и поджечь, — объявляет Вера Варламовна, вызывая у меня улыбку и, видимо, очень говорящую. — А чего ты смеёшься? — раздается почти возмущенное. — Я вот что загадывала — все сбылось.

Богдан, весело подмигнув мне, уходит выполнять бабушкино поручение, я же совсем невесело усмехаюсь и, сделав глоток шампанского, признаюсь:

— А у меня ни разу.

— Это потому что ты в чудеса не веришь, — экспертно заявляет уже изрядно захмелевшая Вера Варламовна.

— Выросла, наверное, просто.

— У чудес нет возраста, милая. Так что загадывай и верь, все обязательно сбудется.

Я скептически хмыкаю, но тем не менее, беру листочек с ручкой у Богдана и прошу лишь одного:

«Чтобы не было больно».

Две тысячи четвёртый год встречаю у елки во дворе Веры Варламовны под взрывавшиеся над головой фейерверки, звон хрустальных бокалов и наши крики радости, запивая вспыхнувшую разноцветными огоньками надежду шампанским с пеплом.

— С Новым годом, дроля! Не сомневайся, он будет ярким и счастливым, твой щеночек об этом позаботится! — притянув меня в свои объятия, обещает Богдан, и я, как ни странно, верю ему.

Может, виной шампанское, может, на волне радости прет оптимизм, мне, если честно, все равно. Я просто хочу, чтобы ничего не омрачало эту ночь: ни какие-либо сомнения, ни мысли о не позвонивших детях, ни мой неубиваемый скептицизм касательный наших с Богданом отношений.

— С Новым годом, милый! — закинув руки ему на шею, отвечаю на глубокий поцелуй со вкусом счастья и шепчу. — Спасибо, что ты появился в моей жизни. Пусть все твои мечты сбудутся и этот год принесет чемпионский титул. Я бы тоже хотела сказать, что непременно сделаю тебя счастливым, но мы оба знаем, что это не так…

— Детка… — пытается возразить Богдан, но я прикладываю к его губам указательный палец, который он тут же целует, что вызывает улыбку.

— Не спорь, я знаю, что самая замороченная дура, какую только можно найти, но я постараюсь с этим бороться. Обещаю.

Мы вновь целуемся, скрепляя наши мини-клятвы, пока нас не прерывает Вера Варламовна пьяненькими объятиями с пожеланиями оставаться такими же влюбленными и счастливыми.

Мы в очередной раз обещаем…

Посидев еще немного, обмениваемся подарками и разъезжаемся, кто куда. Вера Варламовна к подругам, а мы — идем гулять по роскошной, праздничной Москве. Делаем кучу фотографий, заглядываем на ярмарки и даже на каток, где я никак не могу поймать равновесии и то и дело с хохотом оказываюсь в объятиях Богдана. Он каждый раз целует меня, заверяя, что у меня отлично получается для моего состояния, и это наполняет меня увереностью и счастьем.

Позже мы едем на какую-то вечеринку к знакомым Богдана. Я рассчитываю увидеть спортсменскую тусовку с неизменными, юными моделями и всеми атрибутами успеха.

Буквально в паре метров от двери роскошной квартиры в Хамовниках, меня, несмотря на уже изрядный градус в крови, начинают одолевать сомнения и неловкость, дескать, как я покажусь на глаза всей этой молодой компании такая далеко не юная и вообще…

К счастью, все глупости моментально вылетают из головы, стоит только оказаться внутри квартиры и понять, что публика здесь совершенно разномастная, как в профессиональном плане, так и возрастном. Модели, художники, писатели, актеры, режиссёры, музыканты, спортсмены, бизнесмены — кого только нет и им всем совершенно наплевать, сколько мне лет и как я оказалась с Богданом. Они абсолютно ровно относятся к нашей разнице в возрасте, даже отвешивают мне комплименты и поздравляют Богдана с шикарным выбором. Не знаю, насколько это все искренне, но мне приятно, я чувствую себя интересной, причастной, принятой — такой, какой, собственно и мечтала всегда быть для окружающих меня людей.

Когда понимаю, что здесь ни у кого нет каких-то ожиданий относительно меня, окончательно расслабляюсь, вливаюсь в компанию: включаюсь в разговоры, споры, танцы и какие-то конкурсы типа «крокодила», которые с каждой новой бутылкой шампанского становятся все абсурднее.

В какой-то момент дело доходит даже до молодежного «правда или действие», и я оказываюсь на столе, обязанная станцевать для Красавина что-то сексуальное.

В другое время я, конечно же, застеснялась бы и открестилась, но мне настолько хорошо во всех смыслах, что чувствую себя невероятно раскованной, легкой и дерзкой. Мне хочется показать Богдану, что я тоже умею удивлять, что во мне все еще есть огонь и не только тот яростный, сжигающий все напалмом, но и способный завести, заставить желать не только в силу «вкусовщины», а тотально, потому что это — объективно сексуально.

И следующая фраза Богдана, явно неверящего, что я на такое вообще способна, только подстегивает.

— Детка, ты не обязана и, если не хочешь…

— Хочу, — отзываюсь решительно и даю диджею отмашку, чтобы включал музыку.