59

— Сколько уже времени? — спрашивает Богдан, когда мы садимся в машину и отъезжаем от его спортивной альма-матер, в которую сорвались сразу после звонка «Михал Василича» — любимого тренера, наставника и просто хорошего мужика, — сообщившего, что ребята до сих пор ждут и надеются на визит.

Было видно, что Богдану очень хочется поехать, но в то же время неудобно оставлять меня одну, поэтому я, как изначально и собиралась, поехала с ним и ничуть не пожалела.

Окунуться в чемпионское закулисье оказалось увлекательно, как и увидеть Богдана глазами восторженных подростков, для которых он — кумир и пример такого же простого мальчишки, сумевшего достичь всего того, о чем они пока только могут мечтать.

Надо признать, я под впечатлением. Одно дело, когда вы наедине, и ты видишь человека в отрыве от его социального статуса, другое — когда куча людей: взрослых, подростков и детей смотрят на него с благоговением, обожанием и надеждой хоть ненадолго быть к нему причастными.

Сразу становится не по себе от того, что чьи-то мечты воспринимаются мной не то, чтобы, как должное, скорее — неосознанно. Но глядя на восторженные лица ребят, когда Богдан проводит мини-тренировку и раздает автографы, начинаешь понимать не умозрительно, а по факту масштаб личности рядом с собой и путь, пройденный от вот такого же мальчика с голодными глазами из простого подмосковного, боксерского клуба до звезды мирового уровня и гордости отдельных людей, что позже отчитывались за спонсорские деньги, показывая и новый ремонт, и инвентарь, и чеки с документами, присовокупляя к отчету море историй-воспоминаний о бунтарском юношестве Богдана.

Пока я смеялась и задавала кучу вопросов, Богдан с едва заметной, ностальгической улыбкой бродил по опустевшему залу и мыслями явно был где-то далеко. Скорее всего, там, где нелюдимый, агрессивный подросток, натянув капюшон черной худи и сцепив зубы, пытался проникнуться ненавистным спортом. Глядя на него такого — отрешенно-задумчивого, я представила, как через несколько лет, когда он станет чемпионом мира, в чем я даже не сомневаюсь, я случайно наткнусь на документалку о нем, вернусь в этот момент и буду вспоминать его, нас, время, проведённое вместе…

От этих мыслей начинает щемить в груди и Красавина хочется обнять крепко-крепко, чтобы, как следует, прочувствовать это самое время.

Поэтому, пока Димочка на переднем сидении сверяет, что сегодня еще по расписанию, я прислоняюсь к Богдану сбоку и переплетаю наши пальцы, пока навязанный-таки Майбах мчит нас по заснеженной дороге. Богдан удивленно поворачивается ко мне и приподнимает вопросительно бровь. Качаю головой и кладу ее ему на плечо. Богдан, улыбнувшись, касается губами моего лба и меня просто размазывает от топящей с головой нежности.

— Ребята тебя просто боготворят. Часто навещаешь их? — спрашиваю тихонько, не в силах держать впечатления при себе.

— Нет, времени теперь в обрез. Раньше бывало проводил тренировки, помогал, впрягался в их проблемы. Мы же тут одна семья, считай. Много ребят из неблагополучных семей, так что дерьма у них хватает — вот Михал Василич нянькается, как со мной когда-то, я поддерживаю материально — так и живем… Ребята все это, конечно, знают, понимают, и думаю, благодарны.

— Мне кажется, дело не только в благодарности. Ты для них надежда, что и они однажды так смогут, что талант и упорство — не пустой звук.

Богдан хмыкает, не скрывая иронии.

— Талант и упорство, конечно, не пустой звук, — тяжело вздохнув, поясняет он, — но, к сожалению, далеко не решающий на пути к успеху. А мой пример и вовсе так себе — только по вершкам красивая, чисто — киношная история бедного мальчика, которому не давали возможность проявить себя. Копни глубже, и херня полезет — мальчик окажется не таким уж бедным…

Он морщится и отводит взгляд. Я понимаю, что ему неприятно про это говорить, но не могу удержать язык за зубами.

— Это как-то связано с твоей… эм… первой женщиной? — уточняю с неловкой осторожностью, боясь испортить только-только наладившееся настроение, на что Богдан реагирует напряженным смешком, а потом выдает шокирующее:

— Моя первая «женщина», Капустка, случилась в тринадцать в какой-то заброшке на обоссаном матрасе, где мы, угашенные в ноль, не понимали, кто, что и зачем. Сама понимаешь, я даже не помню, как она выглядела.

Меня пробирает дрожь брезгливости, стоит представить такой первый раз, да и жизнь в целом, но к чему сей шок-контент, я понимаю и переводить фокус внимания не собираюсь.

— Думаю, ты понял, что я имею в виду, — произношу с нажимом, Богдан с шумом втягивает воздух и заметно похолодевшим тоном отвечает:

— Понял, дроля, но обсуждать не хочу. Во всяком случае, в ближайшее время.

— Если ты стыдишься, что был на содержании у взрослой…

— На содержании? — изумленно повышает Богдан голос и, помедлив, начинает громко смеяться, отчего Димочка, оторвавшись от трех своих телефонов, с любопытством оглядывается на нас.

Заметив это, Богдан нажимает на кнопку, поднимая перегородку.

— Детка, я не знаю, что там бабуля тебе наплела, — все еще смеясь, пытается он объясниться, — но это не то, что ты думаешь. И я это говорю не потому, что мне стыдно или еще что-то, просто… В общем, Агриппина была творческим человеком, и то, что между нами происходило, не уложишь в обычные, понятные рамки. Да, она мне очень сильно помогла, и если коротко: все действительно можно свести к банальному «дашь на дашь», но это «дашь» не было примитивным. Возможно, однажды я расскажу, но пока… Без обид, дроля, это слишком личная тема, да и совсем не новогодняя.

Он неловко отводит взгляд, мне же ничего иного не остается, кроме, как кивнуть.

Неприятно, конечно: «слишком личная тема» царапает что-то внутри, дергает за ниточки, но опять же — кто я такая, чтобы лезть в красавинское личное, если сама только и делаю, что оберегаю свое?

Безусловно, меня распирает от любопытства, интригует это жутко-звучащее «была творческим человеком» и в то же время задевает, с каким явным неравнодушием Богдан отзывается об этой женщине, будто прошлое совсем не в прошлом. Мне многое хочется прояснить, но стоит признать, сейчас действительно не время для подобных разговоров, да и границы — наше все.

Хорошо, что мы подъезжаем к приюту для животных, и есть возможность переключиться. Богдан отдает корм, средства ухода и еще кучу пакетов, которые, оказывается, все это время лежали в багажнике, но к самим животным так и не подходит, разговаривает с волонтерами, смотрит издалека и на этом все.

— Я думала, мы их погладим. Брезгуешь? — не могу не поинтересоваться столь странным поведением, как только мы отъезжаем от приюта.

— Я похож на человека, который брезгует подобными вещами? — само собой, возмущается Богдан.

— Конечно, нет, поэтому и удивляюсь. Я думала, мы проведём там кучу времени, пока ты не обнимешь и не расцелуешь каждого питомца, — спешу его успокоить, а то еще не хватало на ровном месте споткнуться. С нас станется.

— Я бы так и сделал, но у меня аллергия.

— А-а, вон оно что.

— Да. В детстве, когда бродяжничал, моей компанией были такие же бродяжные собаки и кошки. Я жалел их, они меня — так и жили, я все норовил притащить кого-нибудь в дом, но папаша каждый раз выставлял меня за дверь вместе с моими друзьями. А потом, не знаю почему, будто по заказу папани, у меня стала проявляться аллергическая реакция. Я, конечно, долгое время упорно продолжал собирать всех сирых и убогих, захлёбывался слезами, соплями, задыхался, но от своих пушистых барбосов отказаться не мог, пока однажды не увезли на скорой. С тех пор вот восполняю свои мечты о пушистом друге, как могу, — с сожалением заключает Богдан, что вызывает у меня грусть и нежность. Представляю его маленьким, брошенным мальчиком в окружении бездомных котов и собак, и хочу подарить весь мир.

Обняв, целую его в щеку, шепча, что он — чудо. Богдан, смутившись, смеётся и целует меня в ответ.

— А что насчёт гипоаллергенных пород? — предлагаю чуть позже.

— Да я чёт даже не подумал о таком варианте, — озадаченно признаётся Богдан и расплывается в улыбке. — Вот я дебил! Представляешь?

— Ну, как бы… — тяну насмешливо, мысленно делая пометку, что надо дарить не "ролексы", а гипоаллергенного щенка, — я всегда говорю сыну, что бокс — так себе выбор, если человек хочет остаться в здравом уме.

— Ай, дроля, день прожит зря, если ты не съязвила, да?

— Ну, прости, милый, — смеюсь и вновь целую его.

— Милый дебил — какая прелесть.

— Заметь, я такого не говорила.

— Да-да, я заметил, — иронизирует Богдан и с наигранной обидой уворачивается от моих поползновений.

— Ну, не обижайся, я же пошутила, иди лучше поцелую, — смеясь, шутливо продолжаю канючить, покрывая быстрыми поцелуями его лицо. Богдан для вида ещё немного упирается, а после нежно целует меня в ответ. Постепенно так увлекаемся, что я даже не замечаю, как его руки оказываются у меня под кофтой, а мои — у него в штанах.

— Знаешь, — урчит Богдан томно, покрывая чувственными поцелуями мою шею, пока я ласкаю его рукой, — мне начинает нравиться играть обиженку. Ты сразу такая ласковая, податливая… Может, стоит почаще практиковать это?

— Нет уж, одной обиженки нашей паре более, чем достаточно.

— Так мы все-таки пара, дроля? — легонько сжав мой сосок, отчего я едва сдерживаю стон, дразняще выдыхает он.

— Подловил, — подмигнув, признаю с улыбкой и сильнее смыкаю пальцы вокруг его члена. Богдан с шумом втягивает воздух, и мне так это нравится, что, наплевав на приличия, смущение и Димочку с водителем, решаю довести дело до конца.