58

Он усмехается и подходит вплотную. Скользит сверху вниз обжигающе-горящим взглядом и, наклонившись, тихонько заявляет, касаясь губами краешка уха:

— Конечно, ты решаешь, дроля, я просто, как твой мужчина, сделаю так, чтобы это решение совпало с моим.

Меня бросает в сладкую дрожь, но я не подаю вида.

— Неужели? — отзываюсь подначивающим шёпотом и, отзеркалив усмешку, ядовито добавляю. — Уволишь Лаличкину мать и запретишь им появляться в доме бабушки?

На несколько секунд повисает оглушительная тишина. Богдан отстраняется и смотрит на меня пристально с яркими субтитрами: «Ты сейчас серьезно?».

И почему-то это его выражение лица, не осуждающее, но явно неприятно-ошарашенное, делает вызов действительно серьёзным, ибо самолюбие и растоптанная гордость требуют чего-то посущественнее красивых слов.

И да, я знаю, как это звучит и выглядит. Ну и пусть! Я не стану корчить из себя невинную ромашку. Кому не нравится, «чемодан, вокзал, нахуй», как говорится! Я такая — какая я есть.

Будто читая все это на моем лице, у Богдана вырывается смешок, и он неверяще качает головой.

— Дроля, это…

— Несправедливо? — уточняю с сахарной ехидцей, издевательски приподнимая бровь.

— Слишком. Даже для тебя.

Это «даже» задевает за живое, и хочется его оправдать.

— В самый раз, Богдаш, а тебе, если не по карману, так оставайся при своих принципах, я ведь не прошу и не настаиваю, вон даже чемодан собрала.

Кивнув в сторону искомого, расплываюсь в ядовитой ухмылке. Красавин, облизнув свои порнушные губы, прикусывает нижнюю и тоже ухмыляется.

— Хочешь скрутить меня в бараний рог? — спрашивает почти весело.

— Нет, милый, просто задолбалась быть на вторых ролях. Это всего лишь вопрос приоритетов, который требует, как ты это называешь, пруфов.

Несколько долгих секунд Богдан переваривает услышанное, а потом начинает смеяться.

— Детка, ты же понимаешь, как это по-детски?

Я хмыкаю и абсолютно индифферентно пожимаю плечами.

— И что?

Богдан снова смеётся, но это ироничный смех задолбавшегося человека, который явно исчерпал все аргументы и не знает, что ещё сказать. Я бы посочувствовала, потому что знаю, каково это — биться головой об стену, но я устала быть удобной и принимающей, пока об меня вытирают ноги.

— Послушай, Ло…

— Нет, это ты послушай, — мгновенно взрываюсь, поняв, что меня вновь пытаются поставить в нужную позу. — Мне плевать, как это выглядит: жестоко, смешно, глупо или по-детски! — чеканю по слогам, прожигая диким взглядом. — Если мужчина хочет быть со мной, он выбирает меня, даже, если я не права! Такие у меня условия. Принципиальных, добреньких и готовых мной поступиться при случае и без тебя хватает. Сейчас дверь открою, любого с улицы свистну, и разложит мне тут и за справедливость, и за человечность, и за бог знает, что. Так в чем тогда ты мой, если ничем не отличаешься от любого? В чем тогда смысл этого всего, раз оно только на словах? Не тащи меня к своим родственникам, не называй «дролей», не смотри так, будто я что-то значу, раз оно все с оговорками! У меня уже так было, и мне больше не надо. Я хочу честности. Хочу, чтобы меня принимали и выбирали даже, если я — несправедливая сука и ревнивая стерва. А нет, значит засунь себе свои «моя-твой» в…

Красавин не позволяет мне закончить, обхватывает мое лицо руками и вжавшись лбом в мой, смотрит в глаза и выдыхает в губы:

— Боже, какая же ты…

— Какая? — бросаю запальчиво, готовая отстаивать себя до самого конца, даже если внутри все горит от желания сдаться.

— Как судорога: больная, изводящая, — выплевывает Богдан, опаляя губы выдохом, отчего их начинает колоть от дразнящей, настойчивой близости красавинских, но гордость сильнее.

— Так брось, не мучайся.

И он бросает. Прямо на кровать, выбивая из меня дух. Пока я пытаюсь прийти в себя, барахтаясь в пледе и подушках, он скидывает с себя пуховик и, расстегнув джинсы, лезет следом.

У меня глаза на лоб.

— Какого черта ты твор…

— Замолчи! — обрывает он, схватив меня за лодыжку и подтянув к себе. Охренев от таких заявочек, начинаю брыкаться, но он ловко переворачивает меня на живот и наваливается сверху.

— Ты совсем? Что ты себе позволяешь? Кем себя мнишь вообще? — рычу, задыхаясь от тяжести его мощного тела и абсолютной бесполезности моих потуг вырваться.

— Только тем, дроля, кто принимает тебя со всеми твоими невменяемыми заебами, — прижавшись щекой к моей щеке, шепчет он, пришпилив мои руки к кровати. — Так что закрой свой рот и дай мне хотя бы десять минут почувствовать, чего ради я в прогибе перед ревнивой сукой.

Он по-животному утыкается носом мне в шею и ведёт, с шумом втягивая мой запах, попутно снимая с меня штаны, а я не сопротивляюсь и не обижаюсь, пристукнутая пусть грубым, но однозначным «Будь по-твоему, стерва!».

И пусть, возможно, он ничего так и не скажет Лаличке, мне сейчас достаточно этой голословной уступки и склоненной головы, ибо никто никогда раньше даже на словах этого не делал для меня.

Поэтому позволяю приспустить мои штаны, сдвинуть стринги в бок и без особых прелюдий примитивно трахнуть, выплескивая все накипевшее: негодование, злость и ещё что-то такое — отчаянное, нуждающиеся, отпечатывающееся ожогами где-то глубоко-глубоко под кожей.

В этом нет ничего романтичного, Богдан, вдавив меня всем своим весом в матрас, берет жестко и молчаливо. Он шумно дышит, но несмотря на темп и то, что это по-животному торопливое соитие, меня все равно пьянит то, как он скользит губами по моей щеке, как переплетает наши пальцы и дышит мной так, будто не может надышаться. От этого в груди больно щемит, я задыхаюсь, кожей ощущая чужие нерастраченные чувства, а еще свои: противоречивые, звенящие тонной неозвученной нежности и сожалений.

У меня не было каких-то особых ожиданий от этой поездки и Нового года, мне просто хотелось, чтобы было весело, романтично и уж точно без скандалов, а теперь… Не скажу, что все испорчено, но осадок есть.

Наверное, я могла бы быть мудрее и как-то иначе отыграться на этой Лаличке, не проверяя границы Богдана, не показывая свои самые неприятные стороны, но увы. Если бы, да ка бы.

Лежу теперь, приходя в себя после этой вымученной близости, эмоции схлынули, а недосказанность все равно осталась. Смотрю на наши все еще переплетенные руки, скольжу кончиками пальцев по вздутым, крупным венам, а в горле нарастает колючий ком.

— Ты правда собрался уволить их? — севшим от задушенных стонов, голосом разрываю опустившуюся неподъемной тяжестью тишину.

— А тебе это правда так нужно? — раздается лишенный эмоций ответ.

— Что, если «да»? Разочаруешься во мне? — задаю тот самый вопрос, от которого внутри все сворачивается неприятным жгутом.

Хорошая, славная девочка, привыкшая быть отличницей и следовать нормам, сорвалась с цепи, и как миллионы тихонь до нее, доказала, что поговорка про тихий омут придумана не зря.

— Нет, дроля, не разочаруюсь. Я услышал твою позицию и понимаю причины, — с тяжелым вздохом резюмирует Богдан и поворачивается на бок ко мне лицом, сверля мой профиль задумчивым взглядом.

— И тебе эти причины кажутся достаточным аргументом?

— Ну, я же не дебил с полным отсутствием эмоционального интеллекта.

Я хмыкаю и, взглянув на Красавина, не могу сдержать улыбку, чувствуя нестерпимое желание коснуться впалой щеки.

Как-то разом пелена отчуждения спадает и кажется, будто мы не виделись год. Оказывается, можно неистово соскучиться за час.

— Ты в курсе, что это звучит довольно двусмысленно? — окончательно стряхнув с себя негатив, дразню Красавина, на что он лишь разводит руками, мол, понимай, как знаешь. Мне ничего не остается, как ткнуть его в бок и попытаться спихнуть с кровати. Между нами завязывается шуточная борьба, заканчивающаяся томными, нежными поцелуями.

Вновь подмяв меня под себя, Богдан всматривается в мое лицо ласковым взглядом и аккуратно очерчивает его кончиками пальцев, отчего внутри все сладко замирает в забытом давно трепете.

— Прости, что заставил тебя сомневаться, — выдыхает мой мальчик, не скрывая сожаления. Я качаю головой и невероятным усилием воли выдавливаю, сглатывая подступившие слезы:

— И ты меня. Не нужно никого увольнять, я просто…

— Я знаю, дроля, все нормально. Это просто притирка, пройдет однажды.

— Да, пройдет, главное — не стереться друг об друга, как об наждачку, — не могу не сыронизировать, Красавин хмыкает и легонечко коснувшись губами моего носа, шепчет:

— Ну, мы ведь попробуем. Вдруг получится, да?

— Да, — соглашаюсь, потому что просто хочется. Надоели бесконечные запреты самой себе, барьеры, ограничения и оговорки. Хочу хотя бы немного пожить, не думая, что там завтра.

— Тогда давай готовиться к празднику, — заключает Богдан, и чмокнув меня напоследок, поднимается с кровати и поднимает меня за собой.