57

К хорошему привыкаешь очень быстро — факт, в котором приходится убедиться вновь. Раньше даже самые возмутительные по отношению ко мне вещи не вызывали у меня и толики того, что я испытываю сейчас. Я с едким оскалом принимала все удары, у меня была такая броня из шрамов, что казалось, ничего, связанное с мужчиной, уже не заденет и не выведет меня на эмоции. Но вот я здесь — сижу в спальне перед раскрытым чемоданом и утираю слезы, которые никак не утихают.

Это резкое “выйди отсюда” и звучащее, как приговор “твое самолюбие удовлетворено?” сокрушило меня.

Мужчина, обещавший никогда больше не обижать и изо всех сил старавшийся сдержать это обещание, не сказав ни слова, оставил меня в слезах у двери.

Его “никогда” закончилось сегодня, и это оказалось очень-очень больно, и неожиданно. Я и забыла того дерзкого, грубого парня, что жестко, даже по-мудацки отстаивал свои принципы. Столкнуться с ним теперь, когда я знаю, каким внимательным, ласковым, понимающим он может быть, просто невыносимо.

Сейчас бы включить свое “удовлетворенное самолюбие”, забронировать номер где-нибудь в Рице, а ближе к вечеру улететь домой и встретить этот год, как и все предыдущие, в одиночестве с разбитым сердцем, но какая-то глупая надежда и неизживающее себя “неудобно как-то”, словно пригретая на груди змея, жалит, отравляя ядом нерешительности.

Мне обидно, мне злостно, досадно и вместе с тем страшно. Страшно, что, если сейчас уйду, то Красавин уже не станет возвращать. А без него…

Стоит вспомнить свою жизнь “до”, и хочется завыть. Чувство свободы, искренней радости мелочам, спонтанности, страсти, простоты самой основы жизни, оказывается, вросли за эти недели так сильно, как сильно отталкивали в самом начале знакомства. И эта, только-только почувствовавшая вкус, Лариса с целой зарождающейся вселенной внутри, теперь просто понятия не имеет, как вместиться обратно в рамки покинутой планеты.

Но, видимо, как-то придется, ибо все это в любом случае ни к чему, дальше только больнее.

Стерев слезы, настраиваюсь на неудобный разговор с Верой Варламовной, в который раз сетуя, что изначально не настояла на гостинице. Расстраивать старого человека в канун Нового года совершенно не хочется, но и остаться только, чтобы всем вокруг было спокойнее — не выход. Я так делала на протяжении двадцати лет и знаю, что ни к чему доброму не приведет.

Собрав чемодан, оглядываюсь, проверяя, не забыла ли чего и, заметив на стуле черную худи от Валентино, сама не понимаю, зачем-то беру и зарываюсь в нее лицом. Внутри все сжимается, а в горле встает колючий ком, стоит только почувствовать терпкий запах. Запах моей радости, комфорта и безопасности. Глаза начинает жечь, и я тут же раздраженно отбрасываю кофту обратно, втягиваю с шумом воздух и не могу сдержать смешок.

Что вообще творю? Что за дикость?

Покачав головой, с сожалением осматриваюсь вновь, запоминая этот простой, но уютный интерьер в оливково-бежевых тонах с массивной деревянной кроватью в центре, где целых два дня была счастлива.

Потравив себе душу еще пару минут, подхватываю чемодан и выхожу в коридор.

Но не успеваю и шага сделать, как входная дверь открывается рывком и на пороге застывает всклоченный Красавин. Без шапки, в расстегнутой куртке на голый торс, с покрасневшими от мороза щеками и горящим, лихорадочным взглядом, который мгновенно опускается на чемодан. Его лицо тут же бледнеет, приобретая еще более жесткое выражение. У меня внутри все начинает дрожать.

Не успеваю сориентироваться, как Богдан в два счета преодолевает расстояние между нами и, обдав меня морозной свежестью вперемежку с ароматом своего парфюма, забирает из моих вмиг ослабевших рук чемодан.

Глядя, как он, молча, идет с ним обратно в спальню, у меня возмущенно открывается рот, но я так ничего и не произношу. Публичных разборок на сегодня, определенно, достаточно.

Перед глазами тут же вспыхивает сцена в гостиной, и я будто снова стою оплеванная перед торжествующей соплей, и такая ярость накатывает.

— Какого черта? — врываюсь в спальню фурией и, не рассчитав силу, с грохотом захлопываю дверь, но Красавин и бровью не ведет.

Бросив чемодан, застывает посреди спальни и смотрит на меня пристально с чем-то таким надрывным, отчего весь мой запал мгновенно угасает. Смотрю на его сбитые в кровь руки и голый торс под расстегнутой курткой, и не знаю, что сказать.

Я не хочу на это вестись, мне слишком больно, обидно и стыдно за то, что я до сих пор здесь, напротив мужчины, что сравнял меня с чем-то незначительным на глазах маленькой суки, пускающей на него слюни.

Горло снова, будто удавкой стягивает, а глаза разъедает солью. Пытаюсь приклеить обратно, отваливающуюся маску стервы, которой все нипочем, но не получается. Красавин подходит вплотную и, глядя мне в глаза опускается передо мной на колени, чем просто обескураживает.

— Что ты… Ты совсем сдурел? Думаешь, мне нужен этот пафос? Убери от меня руки! Перед малолетними дурами на колени падай, может их это и впечатлит, а ко мне не лезь! — взрываюсь от неловкости и негодования. — Пошел вон!

Я пытаюсь оттолкнуть, но Богдан, будто удав, обвивает мою талию руками и, уткнувшись лбом мне в живот, просто терпит, пока я огрызаюсь, отбиваюсь и всячески выплескиваю свою обиду. В какой-то момент силы оставляют, и я застываю, что-то шипя о напыщенном дерьме для сопливых щеглух, а сама плачу чуть ли не навзрыд. Потому что перед той самой сопливой щеглухой во мне впервые опускаются на колени, впервые сожалеют, впервые просят прощение и пытаются вернуть, а не оставляют наедине со своей обидой, чтобы переварила и угомонилась к утру.

Не в состоянии справиться с противоречиями в собственной душе, закрываю лицо руками и даю себе волю. Выплакиваю обиду, боль, свое желание вернуться в “как прежде” и в то же время неприятие этого.

В какой-то момент чувствую, как Богдан поднимается и заключает меня в свои объятия. Вновь предпринимаю попытку вырваться, но он не позволяет, прижимает ещё сильнее, обдавая жаром своего разгоряченного тела.

— Отпусти, что тебе от меня нужно? — чуть ли не рычу, дергаясь из последних сил.

— Ты. Мне нужна ты, — следует тихий, хриплый ответ, раздраконивающий меня ещё сильнее.

— Зачем? Выставлять за дверь при случае? — таки отталкиваю Красавина и впиваюсь горящим гневом взглядом в его понурое лицо.

Богдан отводит свой и, присев на спинку кровати, устало произносит:

— Прости.

— За что ты извиняешься? Ты же отстаивал справедливость, свои границы! — бросаю едко сквозь слезы.

— Ты — моя граница.

— Да пошел ты к чертовой матери с этой высокопарной дичью! — окончательно взрываюсь от столь явной попытки меня в очередной раз просто “угомонить”. — Думаешь, со мной так можно? Думаешь, я это проглочу? Думаешь, скажешь пару красивых фразочек, и полетели?

— Нет. Просто хочу, чтобы ты поняла: твои сомнения и страхи беспочвенны. Я — не твой муж, я просто… просто твой, — с невеселой усмешкой обрушивает он на меня признание, разводя руки, будто сдаваясь. — Если бы ты не сопротивлялась, не искала в каждом действии подвох…

Богдан замолкает, втягивает с шумом воздух, качая головой, пока я пытаюсь переварить это разбившее всю мою оборону “я просто твой”.

— Знаю, ты ужасно на меня обижена, — продолжает он меж тем. — И мне жаль. Я правда сожалею, что сорвался. Но сначала ты обвиняешь меня на ровном месте в блядстве, потом — то ли ревнуешь, то ли просто отыгрываешься, насмехаясь над бедной девчонкой, само…

— Бедной? — вырывается у меня возмущенный смешок. На что Красавин удивленно вскидывает бровь, но я не собираюсь молчать. — А ты в курсе, что твоя “бедная девчонка” ни с того ни с сего днем набросилась на меня с агрессивным спичем в духе: “ты уже немолода, так что всего лишь ничего не значащий эпизод, который ненадолго в его жизни!”?

— Она так сказала? — изумленно уточняет Богдан, видимо, пребывая в святой уверенности, что его Лаличка — божий одуван.

— Именно. Твоя “бедная девчонка” такая милая, что стерве в моем лице пришлось сильно постараться, чтобы не ответить ей в том же любезном тоне. Уж прости, что не сдержалась, когда она откровенно жрала тебя глазами, но спасибо, что дал ей убедиться в ее озлобленных, ревнивых суждениях. Думаю, ты сделал ей невероятный подарок на Новый год, показав, что я — действительно ничего не значащий эпизод, который можно выставить из комнаты. Надеюсь, ты рад осчастливить свою "бедную младшую сестренку”? Впрочем, что я спрашиваю, она ведь твой близкий человек, это я — какая-то ревнивая сука. А с сукой можно не церемониться, верно?

Я растягиваю губы в ядовитом оскале, только губы трясутся, и слезы вновь медленно расчерчивают на щеках дорожки.

Богдан тяжело сглатывает и опускает взгляд.

— Прости! Я не пытаюсь оправдаться, просто хочу, чтобы ты поняла мое видение этой ситуации, а она выглядела неприглядно, как глумление на волне плохого настроения и злости на меня, а это, как ни крути, несправедливо по отношению к человеку, который не причем, поэтому мне и сорвало планку. Но я не предпочитал ее тебе, я просто не терплю несправедливость и…

— А я несправедливая, — обрываю его, потому что теперь включается, наконец, самолюбие. Самолюбие, требующее быть для своего мужчины той, что вопреки всему и всем, даже, если за вот это обостренное чувство справедливости, принципы и просто за то, что он вот такой — замечательный, я его и… подпустила к себе так близко. — Так что отдай мне чемодан и не терпи.

— Не отдам, — качает он головой с таким спокойствием, будто все уже решено, что меня подстегивает язвить еще больше.

— Что вдруг? Я же сука, стерва и эгоистка со скверным характером.

— Да, — вдруг соглашается он, ошарашивая меня, и безапелляционно припечатывает. — Но ты — моя сука, дроля. И я буду с тобой. Ты, я и твой стервозный, скверный характер.

У меня перехватывает дыхание, и сердце будто проваливается куда-то, потому что нынешнее “дроля” звучит совсем не “недотепой”, и это вызывает очередные слезы, однако, мой стервозный, скверный характер дает о себе знать.

— Как лестно. Только поправочка: я не твоя, Богдаша, и это мне решать, будешь ли ты со мной или нет.