63

— Ты чего загрузилась, дроля? — замечает Богдан мою задумчивость и, оторвавшись от разговора со своими знакомыми, обращает на меня обеспокоенный взор.

Я качаю головой, ибо так с ходу и не объяснишь, да и, если честно, не очень-то хочется.

Просто грустно, наверное, что всю жизнь прожила в холодном мире, лишенном душевности и доброты, и сама отнюдь не являюсь добрым человеком.

— Пойдем, потанцуем? — предлагает Богдан и протягивает руку.

Его, как всегда, абсолютно не напрягает, что мы будем единственные посреди зала, пока остальные, разбившись на компании, что-то тихонько обсуждают. Время близится к утру, и кураж идёт на спад: все самые весёлые и пьяные либо уснули, либо уползли обниматься с унитазом, остальные ведут задушевные беседы или тупо сидят и делают вид, что слушают чужой несвязный бубнеж.

Одни мы с Богдашей посреди зала танцуем под «Она будет любима» Maroon 5, хотя танцем это вряд ли назовёшься. Обнявшись, качаемся из стороны в сторону и безмятежно улыбаемся друг другу, как два дурачка.

Прижавшись всей собой, обнимаю моего мальчика ещё крепче, кладу голову на его крепкое, надежное плечо, вдыхаю уже ставший родным древесно-цитрусовый запах с нотками сигаретного дыма и чувствую себя до невозможности умиротворенной и почти счастливой, если бы не мысль.

Почему так не могло быть раньше? Почему Богдан Красавин не случился со мной тогда, когда я еще была наивной, искренней, открытой и умеющей любить без всяких «если и но»? Почему в свои двадцать в новогоднюю ночь я не танцевала с ним — с мужчиной, которому важна и для которого мое спокойствие и радость — приоритет? Почему вместо этого сидела побитая соседкой с годовалой Олькой в СИЗО и пыталась объяснить, как так вышло, что соседка с мужем уехала в реанимацию, пока Долгов чуть ли не ржал, сидя в обезьяннике, довольный собой?

Я не знаю, зачем вспоминаю весь этот дурдом, но, наверное, в Новый год это нормально — переосмыслять свою жизнь, думать о будущем и о прошлом.

Хотя, что о нем думать? Для Долгова все, будто было шуткой, а я — девочка из интеллигентной семьи сгорала от стыда и ужаса. Стырить для меня зимние ботинки у соседки, пока у них дверь была открыта — дикость.

Да, у нас тогда совсем не было денег, как, впрочем, у всей страны, плюс с моими родителями отношения совершенно не складывались и они, отдав нам квартиру бабушки, умыли руки. Долгов крутился, как мог, и я понимала, что не всегда честно, но воровать ботинки, тем более, у соседки, чтобы она буквально сразу же заметила их на мне и кинулась бить, причем, когда я с ребенком на руках — это форменное издевательство и тупость. Конечно, время было такое — голодное, люди зверели, но настолько… Я была в шоке, когда на площадке завязалась драка. Долгов, будучи боксером, понятное дело, сразу же раздал всем на орехи, да так, что пришлось вызывать скорую и милицию, где я и встречала наш первый, семейный Новый год с фингалом под глазом, зато в зимних ботиночках, про которые, конечно, безбожно врала, утверждая, что они мои, и соседи просто сумасшедшие — набросились спьяну, вот моему мужу и пришлось защищать нас.

В общем, я выгораживала этого безбашенного идиота, как могла, и мне даже поверили. Домой нас отпустили ближе к утру, когда Олька раскапризничалась. Долгов веселился по-полной программе, лепетал вместе с Олечкой, подкидывал ее, кружил и фонтанировал собственной удалью, мол, видала, какой я у тебя добытчик, а я шла за ним улыбалась невротично и прятала фингал, чтобы случайные прохожие не подумали, что меня муж колотит. Но случайные-то ничего не подумали, а вот свои… свои подумали, но вместо «собирай сумки и нечего тебе с ним делать», сказали — «а мы тебе говорили».

Конечно, мы потом смеялись с этой ситуации, ведь это действительно были смешочки в сравнении с тем, в какие криминальные схемы Долгов стал залезать позже.

Боже, сколько раз он закладывал — перезакладывал доставшуюся мне от бабушки квартиру — не сосчитать!

До конца жизни буду помнить, как в нее ворвались какие-то ОПГ-шники в поисках Долгова и, схватив меня за волосы, тыкали мне в лицо пистолетом, обещая пустить по кругу, если не скажу, где он есть. А что я могла сказать? Я знать не знала ничего, кроме того, что у меня в соседней комнате спит ребенок и не дай бог проснется. Целый час я сидела на стуле под мерзкими, похотливыми взглядами беспринципных ублюдков и выслушивала в красках, что со мной сделают и как, поскольку мой муж им что-то там должен. Меня трясло, как припадочную и я молилась только об одном, чтобы Оленька проспала до конца этого кошмара. Кто-то наверху, к счастью, услышал меня.

Долгов приехал с бандой таких же головорезов и перебил всю эту беспредельную ватагу прямо на моих глазах, у нас в квартире. Все было вдребезги, в крови, в каких — то перьях.

Через полчаса я сидела посреди разгромленной квартиры с порванной на груди майкой и трясущимися руками собирала осколки, чтобы Оленька ножки не поранила, когда проснется. Шок прошел спустя пару часов, и я начала собирать сумки. Мне было плевать, куда пойти, хоть на вокзал, хоть на улицу, лишь бы не здесь, не с ним… Но он, как всегда, помчался за мной, клялся, божился, что такого больше никогда не повторится, что скоро мы будем жить по-другому, что он все для нас сделает, что мы ему нужны.

Зачем? Я до сих пор так и не поняла. Наверное, дело было в моей квартире, которая и стала его стартовым капиталом, но тогда наивно казалось, что, как бы там ни было, он все-таки любит меня, а то, что шляется, дома по несколько дней не появляется и с какими-то типами мутными водит дружбу — ну, так зарабатывает, как может.

И он действительно зарабатывал. Через несколько лет мы и правда стали жить по-другому: переехали в коттедж, появились крутые машины, охрана, водитель. Но и проблемы стали другими. Например, детонатор под моей машиной, на которой я вожу ребенка в школу, допросы у следователей, мало, чем отличающиеся от угроз ОПГ-шников, но я, как и в двадцать, покрывала Долгова, создавала алиби, и он выходил сухим из воды, поднимаясь еще выше. Чем богаче мы становились, тем врагов становилось все больше, жизнь опаснее.

В начале девяностых вообще творился какой-то лютый кошмар: бесконечные переезды, прятки от конкурентов, погони, предательства разные. Одно такое водителя — крысы стоило мне очень дорого.

Это был очередной период, когда у Долгова в бизнесе было не все гладко, и оставаться дома было небезопасно. В один из вечеров меня с больным ребенком усадили в машину, чтобы отвезти к свекрови в деревню. Испугавшись, я ничего не успела толком собрать, накинула только куртку, и мы помчались. Как назло, у Олечки сильно поднялась температура, и она начала бредить. Нужно было в больницу, но вместо этого водитель, не слушая моих просьб, повез за город, но не в сторону деревни свекрови, а вообще, черт знает, куда. Конечно же, стало понятно, что что-то не так. И снова адреналин по венам, ужас и абсолютное непонимание, что делать, как выбраться из этой ситуации.

Связи нет, не позвонить, выпрыгивать из машины с ребенком — безумие, вдарить водиле по голове, когда он на полной скорости мчит — тоже вариант не лучший. Пришлось импровизировать. Благо, Оля, насмотревшись на отца и во всем ему подражая, имела свой игрушечный пистолетик. Ткнув его в бок водиле, заставила его затормозить на обочине, а после шарахнула со всей дури в висок телефоном. Получилось не слабо, и его вырубило, но надолго ли? Пока бежала по трассе с Олькой на руках, только и думала об этом. Без шапки, без перчаток в двадцатиградусный мороз, с температурящим ребенком и полным отсутствием попуток спасал только адреналин и страх за дочь.

Когда удалось остановить фуру, я едва могла говорить от холода и ужаса, и уже была готова на все, поэтому прокуренное «отсосешь — довезу до больницы», приняла без лишних разговоров. У меня ребенок на руках горел, я сама едва не падала от обморожения, какие уж тут сомнения? Меня даже не поражал цинизм этого дальнобойщика. На моральных уродов к тому моменту я насмотрелась достаточно. Все, что имело значение — мой ребенок, а остальное — сплюнула, утерлась и побежала в больницу, где сама же и слегла с циститом, и жесткой ангиной.

С сорокаградусной температурой не было ни сил, ни, если честно, желания сообщать Долгову, где мы. Эгоистично, мстительно? Знаю. Но пошел он к черту!

За время поисков его знатно тряхануло, поэтому через три дня он чуть ли не на коленях стоял у кровати спящей дочери и на мое едва слышное из-за ангины «я с тобой развожусь», упрямо заявлял «я тебе развод не дам».

— Ой, да прекрати, — морщилась я. Мне даже не было по-женски приятно, просто хотелось его никогда больше не видеть. — Тебе вот я зачем? У тебя же блядей на каждый день недели.

— Бляди это бляди, а ты — моя жена.

Если бы не больное горло, я бы хохотала до слез.

— Рада, что ты вспомнил. А знаешь, что твоя жена, чтобы попасть сюда, отсосала дальнобойщику? — бросаю спокойно, просто, чтобы понимал весь масштаб пиздеца, через который он вынудил меня пройти, но Долгов не взобрался бы на вершину социальной лестницы, если бы не был такой циничной тварюгой.

— Вот поэтому я и не дам тебе развод, — отвечает спокойно. Я недоуменно приподнимаю бровь, а он все так же спокойно поясняет. — Ты — лучшая мать, которую я мог бы желать для своих детей. Родишь мне сына?

От изумления и шока у меня тогда пропал дар речи, и я просто послала его. Но Долгов это Долгов. Если ему что-то взбрело в голову, он добьется. То ли его заело чувство вины, то ли нашлялся вдруг, но он на целых два года заделался примерным семьянином, подбивая меня начать все с чистого листа, обещая, что все теперь будет спокойно, он ведь решил все проблемы. Я, само собой, не верила во что-то связанное с чувствами, у меня их у самой никаких не осталось, просто это было удобно. Не надо ничего делить, менять, скандалить. Впрочем, дело было не только в этом.

Я вдруг подумала, неужели все эти жертвы и ужасы в моей жизни были напрасны? Неужели все так и закончится ничем?

Почему-то тогда я не понимала, что за этим «ничем» могла начаться совершенно другая жизнь, и теперь бы я не глотала слёзы, уткнувшись носом в чёрную футболку Красавина, жалея о попусту растраченных годах и бессмысленности всего, что пришлось пережить.

Зачем? Ну, зачем это нужно было? Чтобы что?

Упасть изломанной в крошево, изодранной, штопаной-перештопанной, озлобленной сукой в объятия искреннего мальчика и выломать ему хребет своим недоверием и страхами, как когда-то выломали мне? Разве это справедливо?

Все, что там внутри ворочается к нему, оно заковано в черный переплет. И я не знаю, что с этим делать. Кто-то скажет: «быть здесь и сейчас», но проклятое «а надолго ли?» все равно выжирает изнутри и дергает что-то до ноющей боли, до страха, до паники, толкающей в совершенное безумие.

Я снова втягиваю с шумом запах моего, опоздавшего на шестнадцать лет, счастья, вожу кончиком носа по его шее, касаюсь мурашек губами и не могу надышаться. Мне мало, так катастрофически мало…

С обреченной безнадежностью циничного доктора ставлю себе диагноз: влюбилась! Снова, с еще большей силой: пылко, пьяно, дурно, до скрежета, до хрипоты, до потери рассудка, что кричит: «Беги, дура! Зачем тебе?», любить и снова страдать, снова млеть от каждого взгляда, жеста, а потом часами думать о том, что нужно срочно это прекращать, пока еще не совсем кислород перекрыт, пока еще можно дышать не только рядом с ним. Ведь можно? Что-то внутри меня смеется иступленно, пока я качаюсь с ним в одном ритме и с комом в горле слушаю, как он напевает себе под нос бархатной хрипотцой «Она будет любима, она будет любима», кромсая меня на лоскуты.