64

— Молодцы, хорошо поздравили мать с Новым годом! А тебе вот делать-то нечего — срываться и лететь по первому зову, — бухтит Надька, попивая шампанское, пока я готовлю ужин к приезду детей.

— А что я должна была? Сказать: «извините, но мама сейчас отдыхает с любовником»?

— Да хоть бы и так. Что в этом такого? Имеешь полное право! А то, значит, как у них планы — так, мама, давай как-нибудь сама по себе, а как сорвалось — вынь да положь. Знаешь, как это называется?

О, я знаю! Богдан уже просветил ёмким «потреблядство». И не скажу, что я с ним не согласна. Согласна и ещё как. Мне обидно, самолюбие так и подстегивало ткнуть деток носами, словно котят, обоссавших палас, в их недавнее «переночуй в отеле» и «забери меня от этой позорной мамаши», но я на всю жизнь запомнила, как мать отыгрывалась на мне за мои ошибки, и такого для своих детей не хочу, хоть их проблемы в сравнении с моими — сущие пустяки и вполне могут подождать несколько дней.

Каждому человеку нужен дом, двери которого всегда будут для него открыты, где его ждут безоговорочная поддержка и понимание. У моих детей он был, есть и будет в моем лице даже, если они не способны это оценить и понять. Хотя не скрою, помимо этой причины у моего побега — иначе не назовешь, — есть еще одна.

Страх.

Банальный страх, схвативший меня за горло прямо в такси, несшим нас с Красавиным с вечеринки к дому Веры Варламовной. Я смотрела на Богдана такого сонного, утомленного и безумно красивого, и плыла, будто пьяная, подмечая крошечную родинку на кончике носа, шрамик под бровью и на скуле, и то, какие у него по-девчоночьи загнутые, густые ресницы, понимая, что мне пиздец. Самый что ни на есть, потому что желание взять спицы и, как Лаличка, начать вязать свитер, ощущалось вполне реальным.

И хотелось бы все же списать на алкоголь этот сумасшедший трепет, но шампанское уже отыграло свою искристую симфонию в моей крови и отдавалось исключительно легкой болью в висках.

Два месяца назад Красавин был просто привлекательным, месяц назад стал интересным, а сегодня оказался любимым. И как мне быть? Что с этим делать?

Богдан наверняка сказал бы: «Жить счастливо и радоваться, что ты так умеешь». Но в том и соль — не умею. В душе раздрай, в мыслях — черт ногу сломит.

Одно дело просто секс с бонусом в виде приятных свиданий без напряга на иные сферы жизни, а другое — чувства. Куда их приткнуть? Ну, вот куда? Да и взаимно ли?

Красавинское «нравишься ты мне» и, бог знает, что подразумевающее «дроля» не дают никакой конкретики. Ощущения же и поступки… да, говорящие и довольно громко, но не надо забывать, женский мозг так устроен, что способен по штрихам и недомолвкам дорисовать свою собственную сказку, имеющую мало общего с реальностью. Спросить же…

А смысл? Весь он упирается в шестнадцать лет разницы в возрасте. Просто, наверное, нужно время и пространство, чтобы не упасть в свои чувства с головой, ибо разумом-то я все вроде бы понимаю, а на сердце…

На сердце, как ни крути, звонко, радостно, прекрасно. Ведь влюбиться в кого-то, думать о нем, вздыхать — это же счастье само по себе. Настолько забытое, забитое, изничтоженное в моем случае, что теперь весь мир, будто меняется в одночасье, расцветает, окрашивается всеми цветами, искрит, грохочет, и я, как дура, улыбаюсь уже второй день подряд, не в силах сдержать этот рвущийся сквозь толщи сугробов первоцвет. Меня пьянит, ведет, обезоруживает одной улыбкой, прикосновением, взглядом моего мальчика.

Я ведь едва не согласилась остаться с ним после звонка дочери, поздравившей меня с Новым годом и сообщившей, что у Дениски не все гладко с Долговым, и он хотел бы приехать, но ему стыдно звонить мне.

— Вранье, он просто манипулирует, — шептал Богдан по приезде домой, выцеловывая мою шею, попутно раздевая, пока я слушала дочь, предлагающую заехать к отцу, забрать Дениса, и уже вместе прилететь ко мне второго января. — Не соглашайся, пусть учится решать проблемы, а не убегать от них, — продолжал Богдан нашептывать, словно змей искуситель.

И я поддалась: сказала дочери, что перезвоню чуть позже и дам ответ, но отнюдь не потому, что Красавин прав, хотя он действительно прав, а просто… не смогла оторваться, не смогла мгновенно перестроиться и представить, что эта иллюзия нормальных отношений, эта сокрушающая близость, и просто присутствие рядом без спешки и оглядки на время, место и людей вокруг, все это подошло к концу, и пора возвращаться в реальность. В ту реальность, где наши отношения могут быть только под грифом «секретно» и «ненадолго».

Поэтому я цеплялась за убегающие минуты, как утопающий за спасательный круг и отдавалась Богдану, будто в последний раз. Стонала под ним, как ненормальная, метила, будто дорвавшаяся малолетка и выцеловывала каждый сантиметр кожи, запоминая все родинки, шрамы, татуировки и вкус.

В то мгновение для меня не существовало ничего и никого, кроме моего мальчика, и рвущего на части наслаждения быть с ним единым целым. Но этот приступ какого-то необъяснимого отчаяния сошел на «нет» вместе с последними отголосками оргазма.

Богдан, поцеловав меня напоследок, ушел в душ, а я лежала, смотрела на полку с кубками и фото, где подросток с медалью хмуро смотрит в объектив камеры, и понимала, что пока я тут трахалась с его повзрослевшей всего на несколько лет версией, другой подросток — мой сын наверняка переживает и не знает, что ему делать, и так тошно стало от себя.

Я почувствовала себя мамашей из той, всегда мной презираемой, категории: готовой променять детей на член.

Надо ли говорить, что я сразу же перезвонила Оле. Богдан вернулся, аккурат, когда я сообщала, что вылечу первым же рейсом.

— Ты же понимаешь, что творишь полную дичь? — отбросив раздраженно полотенце, заявил он и подошел к шкафу, стоило мне закончить разговор.

— Когда у тебя будут дети… — доставая так и неразобранный чемодан, начала я, но Богдан тут же перебил:

— Я буду понимать, что помимо того, что они — мои дети, они еще и просто люди, из которых нужно вырастить сильных личностей, а не тряпок и нытиков, что будут звонить папочке или мамочке при любой маломальской проблеме.

Это задело. По-настоящему, хоть я и признавала его правоту. Но я также прекрасно понимала, что его мало заботило воспитание моего сына, его волновал только собственный комфорт.

— Послушай, я не хочу ругаться. Мы оба понимаем, что ты сейчас делаешь и… В общем, я просто скажу, и ты либо принимаешь это, либо нам не по пути: мои дети при любых раскладах будут для меня на первом месте, я всегда буду выбирать их интересы, поэтому… извини, — я развела руками, а у самой все внутри дрожало от ужаса быть посланной со своими очередными границами и условиями.

Но Богдан, натянув спортивные штаны, с невеселой усмешкой покачал головой, устало падая в кресло и, молчаливо посверлив меня укоряющим взглядом, как маленькой спокойно ответил:

— Я не претендую на первые места в приоритетах, Ларис, только на здравый смысл. Твой сейчас сожрало ошалелое «яжемать». Я понимаю, ты месяц не видела сына, и тебе хочется воспользоваться случаем, и показать, что с тобой лучше, чем с отцом, но пока вы там ведете свои соревнования, ваш пацан растет и просто пользуется вашим показушничеством…

— Я не показушничаю! Я…

— Я знаю, что ты хорошая мать и уважаю твою позицию касательно детей. Но вот сейчас, — все так же спокойно прервал он поток моего возмущения, — конкретно сейчас ты просто потакаешь херне и даешь своему сыну карт-бланш на дальнейшее свинство по отношению к твоему личному пространству. И я это говорю не только потому что хочу, чтобы ты осталась со мной, но и просто объективно со стороны. Я ведь могу высказать мнение?

Он смотрел на меня выжидающе, и мне по факту нечего было возразить

Может. С ужасом для себя признавала, что может. Хотя еще совсем недавно огрызнулась бы и сказала, что мои дети и отношения с ними — закрытая территория. А сейчас просто отвела взгляд и тихо, с сожалением выдохнула:

— Я уже пообещала. Прости.

Богдан, тяжело вздохнув, поднялся и, подойдя, просто обнял меня.

— Ничего, дроля, компенсируешь в Элэй, — коснувшись губами моего виска, прошептал он. На что я могла лишь с вымученной улыбкой кивнуть.

Весь полет я сидела и думала о том, как все вдруг переменилось. Вчерашняя я, мы, будто остались не только в прошлом году, а в прошлой жизни, и меня это пугало.

Да, я влюбилась. Сначала в ощущение неодиночества, нужности, потом в мужчину рядом, с которым неизменно замирает сердце, вот только я неуверенна, что знаю его по-настоящему.

Все эти рассказы, намеки о его прошлом настораживают и, сколько я не повторяю, что каждый имеет право на свои тайны, и что меня они ни коим образом не должны касаться, все же что-то не дает покоя. Тревожит.

— Найми частного детектива, — предлагает Надюха, когда я делюсь своими переживаниями.

— Сдурела? — поперхнувшись чаем, едва сдерживаю смех. Как придумает — хоть стой, хоть падай.

— А что? В конце концов, так старательно не трут биографию, если там не заляпано отборным дерьмецом. Твоему Красавину, я уже тебе говорила, менеджеры и пиарщики точно хорошо потерли парочку лет, ощущение, будто парень родился, появился и теперь вдруг звезда.

— Ну, не вдруг, уж не надо. У него куча проведенных боев, побед и званий.

— Ладно-ладно, не кипятись. Ты же понимаешь, о чем я? Дыма без огня не бывает. Ты — женщина не просто богатая, а очень богатая. Тебе надо подбирать окружение крайне осторожно. Знаешь, сколько вокруг аферюг среди этих звездуль? О, там только и успевай держать руку на пульсе, иначе сама не заметишь, как отписываешь все свое состояние и выходишь из окна. А что ты так смотришь? Сколько случаев!

— Господи, Надька, ты Агату Кристи что ли перечитала? — закатываю глаза и, засмеявшись, отмахиваюсь. Даже сразу как-то легче становится, и все переживания кажутся глупостью несусветной.

— Если бы там что-то такое было, он бы не отвез меня к своей бабушке и друзьям знакомиться, — привожу железобетонный аргумент и тут же жалею.

— Ты что, познакомилась с его родней? — вытаращив глаза, смотрит на меня Монастырская, как на пришельца.

Черт! Не хотела я об этом рассказывать, ибо отвечать на вопросы, ответов на которые у меня пока нет — мне совсем не улыбалось, но вот эти недоуменно вскинутые брови что-то во мне неприятно цепляют, заставляя оборонительно бросить:

— Ну, да. А что?