68
Зашибись! Только этого мне не хватало. Втягиваю с шумом воздух, и не здороваясь, и не прощаясь, ухожу. Точнее убегаю. Трусливо, глупо, по-детски, но у меня нет сейчас сил разбираться ни с Долговым, ни тем более, с Красавиным, когда вокруг столько народу, среди которого наверняка есть и журналисты. Пусть я ужасно соскучилась и даже вот так, мельком, рада увидеть моего мальчика, иррациональный страх все же сильнее, отчего голова начинает кружиться, и вновь подступает тошнота.
Садиться за руль в таком состоянии, конечно, не лучшее решение, но ждать такси в час пик — вообще не вариант.
Пристегнувшись, опускаю окна и выруливаю поскорее с парковки, а то мало ли, что там Богдану в голову придет. Со стороны наш с Долговым диалог выглядел довольно колоритно и наверняка вызвал кучу вопросов, да и к последним четырем дням вечной занятости они есть, но я не хочу ничего объяснять, выяснять, хочу просто отдышаться и принять, наконец, взвешенное решение, как быть дальше. Вот только кто бы меня спрашивал…
Не успеваю проехать и пару кварталов, как мне начинают настойчиво сигналить. Первая мысль, что я нарушила по рассеянности правила дорожного движения и сейчас схлопочу штраф, но потом замечаю в зеркале заднего вида красавинскую Буггати, и мысленно рычу, покрывая Богдашечку таким матом, что все зэки мира, услышав, обзавидовались бы.
Вот как знала, что этот ненормальный что-нибудь вычудит!
Кое-как вырвавшись из общего потока, выруливаю в какой-то безлюдный тупичок и только отстегиваю ремень безопасности, как пассажирская дверь спереди открывается, и Богдан, не говоря ни слова, садится рядом. Меня обдает резкими нотками его парфюма и едва сдерживаемой яростью, от которой становится не по себе.
Хочу высказаться насчет этой его выходки, но он обхватывает меня за затылок и, дернув на себя, сминает мои губы в грубом поцелуе, без прелюдий вталкивая язык мне в рот.
Это ни разу не приятно, но меня все равно обжигает возбуждением на уровне каких-то условных рефлексов, словно для моего тела уже аксиома: если этот мужчина касается — значит будет хорошо.
И да, мне хорошо. Хорошо до слез. Чувствовать его вкус, задыхаться от его напора, цепляться дрожащими пальцами за футболку на его широких, напряженных плечах, терпеть эту грубость, принимая, как должное, но все же оттолкнуть, чтобы не понял, насколько я влипла.
— Что ты делаешь? — выдыхаю обессилено.
— Пытаюсь втиснуться в твой график, дроля. Он уже у тебя настолько плотный, что ты даже поздороваться не в состоянии — отстраняясь, язвит Богдан и стирает с губ помаду, бросая вкрадчиво. — Что это вообще было?
— Что именно?
— Не прикидывайся!
— Я не прикидываюсь. Просто не понимаю, чего ты от меня ждал?
Да, веду себя, как сука, но мне стыдно признаться, что настолько струсила, что перестала адекватно мыслить. Казалось, если просто кивну, все сразу все поймут.
— Чего я ждал? Ты, блин, серьезно? — меж тем повышает Богдан голос, отчего у меня озноб пробегает по коже, вызывая желание сжаться в комок, особенно, от последовавших обвинений. — Я, по-твоему, кто? Мальчик по вызову? Захотела потрахаться — позвонила, а потом типа знать не знаешь?
— Я растерялась, ясно! — огрызаюсь, не зная, что еще сказать в свое оправдание. — Я не ожидала тебя там увидеть.
— Конечно, не ожидала, ты же так тщательно шкерилась эти дни.
— Я не «шкерилась», у меня скопилось много дел. Я бы тебе позвонила вечером.
— Ой, правда что ли? Спасибо! Счастье-то какое, она позвонила бы мне вечером! — язвит он, гримасничая. — А ты не думала, что у меня тоже есть желания, потребности?
— Удовлетворяй, я тебя не держу, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановить свой ядовитый язык и зашевелившуюся под кожей ревнивую тварь, готовую укусить любого, кто даже просто дышит ей на больное.
— Вон оно как… Похуй тебе типа, да? — тянет Богдан с пропитанной злостью усмешкой. — Значит, я могу не волноваться, что через неделю ты выдрочишь мне весь мозг, когда я появлюсь на благотворительном ужине с какой-нибудь защеканкой из эскорта?
Он прожигает меня насмешливым взглядом, прекрасно зная, как оно будет. И меня это бесит, заставляя еще сильнее закусить удила, ибо я ненавижу, когда мной манипулируют.
— Это твоя работа, — отзываюсь с фальшивым безразличием, глядя в его горящие вызовом глаза.
— Точно! — кривит он губы в подобии улыбки и продолжает давить. — Может, мне тогда в рамках работы завести какой-нибудь пиар-роман? Мне, как раз, предлагают. Буду ее по ресторанам водить, по клубам, а потом к тебе — потрахаться. Как тебе такая идея?
Бесподобная, чтобы сдохнуть от сомнений и ревности, которая от одной перспективы толкает на еще большее упрямство.
— Что ты хочешь от меня услышать? Я уже сказала, я тебя не держу.
— Держишь, сука! — припечатывает он, заставляя внутренне вздрогнуть. — Так держишь, что я на стены лезу. Но тебе по кайфу, да, выламывать мне хребет? Нравится, когда перед тобой на брюхе ползают?
Мне нечего ему ответить. Не нравится. Но что это меняет?
Отвожу взгляд и смотрю перед собой, на что получаю сокрушенный смешок.
— Пиздец, какой-то ебаный бумеранг!
Я непонимающе вскидываю бровь и кошусь на Богдана, но уточнять, что это значит, не решаюсь. Красавин же со стоном откидывается на спинку сидения, запрокидывая голову и тоже несколько долгих минут смотрит в никуда, будто его все настолько задолбало, что уже и слов никаких нет, и вот это по-настоящему пугает. Я боюсь его потерять, но и быть с ним по-настоящему, любить открыто — у меня нет такой смелости. Тем не менее в голове лихорадочно крутятся шестеренки в попытке как-то объяснить все то, что разрывает меня на части, но Богдан опережает.
— Знаешь, я даже не буду спрашивать, какого хрена ты морозилась эти четыре дня и про твои разборки в ресторане тоже. Похуй! Захотелось, ПМС, встала не с той ноги — ради бога! Я просто хочу понять, что ты опять накрутила себе за эти две недели?
— С чего ты взял, что я что-то накрутила? — сглотнув колючий ком, отзываюсь насколько можно спокойнее, чтобы не провоцировать. — Мы просто вернулись в реальность — вот и все.
— В какую, мать твою, реальность?
— Ту, в которой ничего не должно было поменяться после этой поездки, — напоминаю его собственные слова, но ответ вполне ожидаемый.
— Не придуривайся! По-твоему, я каждую встречную знакомлю со своей семьей?
— Не знаю. И мне все равно! — огрызаюсь, прекрасно зная, что сама сглупила и дала зеленый свет настаивать на чем-то большем.
— Херню не неси! — поморщившись, бросает Богдан, видя меня насквозь. — Думаешь, я ничего не вижу и не понимаю?
— Я не знаю, что ты видишь и как понимаешь, но в любом случае, это не имеет значения.
— А что тогда имеет?
— Мои дети…
— Блядь, да причем здесь опять твои дети?! — взрывается Красавин, будто это все херня какая-то, не стоящая внимания, что окончательно выводит меня из себя. Ибо мои дети — не херня. И пока он себе это не уяснит, у нас, однозначно, ничего не будет.
— При всем! — припечатываю я, задрожав от гнева. — Не успела я с тобой даже толком познакомиться, как твои дружки уже разнесли слухи, из — за которых мой сын полез в драку, и вылетел из вашего чертового клуба!
— Я решу этот вопрос.
— Решишь, но постфактум. А что потом, когда все узнают? Когда начнут задирать моего сына какой-нибудь гнусью типа: «Эй, дашь мамкин номерок»?
Вспоминая, как Дениска, краснея, пересказывал всю эту историю, меня накрывает ужасным стыдом и безнадегой, но Красавин и бровью не ведет.
— Вот именно, что «когда»! Мало ли, сколько воды утечет до этого «когда». Я же тебе не предлагаю кричать о нас всему миру, нам ведь и так пока хорошо.
— Пока, — киваю со смешком.
— Серьезно? Вот это твой аргумент? — он пристально смотрит на меня, а мне ничего не остается, как вновь усмехнуться.
— Легко рассуждать, когда ничем не рискуешь и не несешь ни за кого ответственность.
— Я не сказал, что это легко. Но, если отказывать себе во всем сейчас, потому что в будущем что-то может не так пойти, как вообще жить? Стоять на месте и не дышать?
— Не надо утрировать, — поморщившись, отмахиваюсь. Я не хочу лезть в такие дебри, но кажется мы уже…
— А ты разве не этим занимаешься? Откуда тебе знать, что там дальше?
— Тут и знать не надо, — не вижу смысла озвучивать само собой разумеющиеся вещи.
— О, ну, конечно, — смеется Богдан наигранно. — Наша песня хороша, начинай сначала. Только, если ты забыла, я напомню, у тебя уже были отношения с гарантиями. Ну, и где они? Где этот твой, по всем фронтам подходящий, мужик? Разве это не он изменял тебе двадцать лет, ни во что не ставил и бросил, когда нашлась помоложе и повеселее?
Мне нечего возразить, все по факту, но не могу не заметить:
— Ты просто не обжигался так сильно.
— Да откуда тебе знать?! — взрывается он еще больше. — Обжигался, не обжигался… в любом случае, все эти правила, ограничения — идиотизм. Сто лет ждать кого-то достойного, а человек возьмет да не вывезет возложенной на него миссии. Что тогда? Как ты, запереть себя на сто замков и по крупицам расточать комплименты с тостами только по праздникам? Поджимать губы, мысленно себя утешая — так-то я щедрый, любвеобильный, но это золотко достанется лучшей из лучших. Да манал я это! Сидеть там, анализировать, прогнозировать, кто достоин, кто заслуживает, каков будет средний чек наших встреч и выгоден ли вклад в относительное будущее. Оправдает ли, стоит ли… К чему воображаемый лимит? Ты же не умрешь, если попробуешь. Тебе ведь хорошо со мной! Хорошо?
Он прожигает меня требовательным взглядом и даже, если бы мне захотелось, я бы не смогла соврать или возразить, потому что хорошо. Хорошо, как никогда и ни с кем, но это значит лишь одно — потом будет очень-очень плохо.
— Блядь, да никто не знает, что будет завтра не то, что потом! Но я знаю, что сегодня! Сегодня — я люблю тебя! Понимаешь? Люблю.
Он с шумом выдыхает и тут же втягивает воздух, будто все это время не дышал, откидывается вновь на спинку сидения и немигающе смотрит прямо перед собой. Я же пытаюсь осознать это яростное признание, на которое так хочется ответить, так хочется, но это все только усложнит.
— Молчишь, как всегда, — раздается обессилено-горькое. — Ну, и молчи!
Он уходит, хлопнув дверью, а я смотрю сквозь слезы на тупик перед собой и отвечаю в пустоту:
— Знал бы ты, как громко я молчу.