9

Мантра, конечно, хороша, но на деле по какой-то необъяснимой причине трудновыполнима. Я на физическом уровне чувствую скользящий по мне взгляд. Откровенный, жаркий и настойчивый. Мальчику явно плевать, что я не одна. Он жалит своими бесстыжими глазищами, оставляя фантомные, обжигающие прикосновения на коже, заставляя покрываться мурашками и невыносимо краснеть.

Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не поежиться и не повернуть голову. Упрямо вздергиваю подбородок и с выражением лица аля “вы у меня Землю арендуете”, вся такая незаинтересованная пытаюсь, как можно скорее, преодолеть расстояние до нашего столика, но не тут-то было.

Тело с каждым шагом, словно начинает жить своей жизнью по каким-то первобытным законам, требующим показать себя во всей красе и грации плавных линий. Чеканить шаг, вбивая шпильки, будто гвозди, в мраморный пол не получается. О, нет! Только медленное скольжение, только томное, текучее покачивание бедер и изящные движения рук, дразняще откидывающие волосы назад, будто шепча: “Смотришь? Нравится то, что видишь? Хочешь себе?”.

Эти мысли будоражат, облизывают с ног до головы давно позабытым, азартным предвкушением и вместе с тем так стыдно становится за себя и смешно, что хочется провалиться под землю или хотя бы на секунду спрятаться от нахального внимания, чтобы перевести дух.

Как назло, Анри усаживает меня лицом к столику Красавина, и я растерянная и поглощенная сбивающими с ног эмоциями, не успеваю сориентироваться.

Впрочем, ничего нового — удача, похоже была на выходном в тот день, когда я появилась на свет, так что улыбаемся и изображаем бурную деятельность: внимательно слушаем и не слышим впечатления Анри о ресторане, киваем головой и вновь осматриваемся.

Вау, какие стены, какой потолок, люди какие — размытые все, пегие, словно кто-то смешал краски на холсте.

К счастью, приносят меню, и есть возможность занять себя чем-то. Буквы сливаются в одно черное, непонятное пятно, как у дислексика. Все, на что меня хватает — попросить Анри сделать выбор за нас обоих и обязательно заказать вино. На трезвую голову вывозить весь этот цирк мне не по силам.

Пытаюсь проанализировать, с чего вдруг такой всплеск в моей меланхоличной душе, я ведь не из лесу вышла и это далеко не первый мужчина, оказывающий мне знаки внимания, но ответы в духе — необъяснимо, но факт. Вся соль, наверное, в том, что из лесу, будто вышел боксерик: его подкаты настолько прямолинейные, вызывающие, дикие, что больше похожи на стеб. Вполне вероятно, мальчик просто смеется над нелепой теткой, а я сижу — не дышу. Правда, никак не пойму, чем обязана.

Ну, посмотрела разок… Ладно, может два, но разве это повод? Уверена, с такой фактурной внешностью на него постоянно пялятся, но отдуваюсь почему-то я. Или он со всеми так себя развязно ведет?

Честно, не удивлюсь.

Сидит же вон с девчонкой и еще успевает чего-то там подмигивать. Кобелина. Осознание этого резко отрезвляет и вызывает неприязнь, на волне которой сама не замечаю, как вновь начинаю смотреть.

Мальчик что-то увлеченно рассказывает, жестикулирует, а потом так заразительно смеется, что некоторые люди раздраженно оглядываются на него, но при виде озорной, мальчишеской улыбки, невольно начинают улыбаться сами и, как и я, диву даваться — создает же природа!

Весь его вид — эстетический выстрел в голову. И вот сижу я с дыркой между глаз. Пуля в голове пульсирует одним словом — “опасно”, но я, как приколоченная, все равно смотрю.

Богдан Красавин — не зря Красавин, и дело не в чертах лица и потрясающей фигуре. Парень настолько яркий, раскованный, что свобода и обаяние сочатся из него неудержимым потоком, как и сексуальность. Такая дикая, необузданная, манящая, затмевающая все вокруг настолько, что я даже не сразу понимаю, что меня ловят с поличным.

Вздрагиваю испуганно, но невероятным усилием воли подавляю паническое желание отвернуться, и отвести взгляд. Это выглядело бы слишком жалко и нелепо для взрослой, абсолютно незаинтересованной, уверенной женщины, коей я себя презентую людям.

В конце концов, взрослые, уверенные женщины не поджимают трусливо хвост, а твердо держат удар.

Поэтому глаза в глаза. Упрямо, со злостью загнанного в угол и в то же время с вызовом не признающего это, человека, всем своим видом, будто говоря: “Ну, смотрю, и что? Вот что ты мне сделаешь?”.

Мальчик явно только такой реакции и ждал, приподнимает насмешливо бровь, мол: “А ты уверена, что хочешь узнать?”.

Уголки его рта едва заметно дрожат в намеке на улыбку, но он небрежно слизывает ее, пройдясь кончиком языка по чувственным губам. Этот жест неосознанный, без пошлого умысла, но меня все равно ведет.

Хорошо, что приносят заказ и можно уйти с поля боя достойно. Чего я закусила удила, если честно, не ясно, но имеем то, что имеем.

Сорокалетнюю тетку, залипшую на молодом парнишке.

Бесподобно, что еще сказать? Думаю, самое время выпить.

Осушаю бокал в три глотка, не чувствуя вкуса, и прошу наполнить еще. Анри, если и удивлен, виду не подает, рассказывает что-то о каком-то новом ресторане в Париже, а я продолжаю делать вид, что увлеченно слушаю.

Алкоголь сразу ударяет в мозг чемпионским хуком, и ситуация уже не кажется неприглядной.

Подумаешь, игра в гляделки. В конце концов, смотреть — не трогать, хотя то, что спутница мальчика начинает что-то замечать и периодически оборачиваться, коробит.

Я десятки раз была на ее месте и знаю, каково это.

Становится вдруг противно и стыдно. Что я вообще делаю? Нельзя так себя вести. Мы люди, а не животные. Мало ли к кому влечет, что теперь упасть и начать совокупляться посреди ресторана, наплевав на всех?

Я вообще-то по делу сюда приехала — оценить конкурентов, обсудить несколько возникших идей, а в итоге что?

Анри распинается за двоих, а я методично напиваюсь и плавлюсь от горячего внимания молодого самца. Нормально?

— Надо освежиться, — прервав Анри на полуслове, поднимаюсь из-за стола. Мой инвестор тут же галантно поднимается следом в знак вежливости, и от этого становится еще паршивей. Мужики, которые мне обычно импонируют, вряд ли бы до такого додумались.

И вот думаешь, почему мои вкусы всегда настолько примитивны? Передо мной мужчина — почти идеал, но нет, снова на те же беспардонные грабли.

Спрашивается, и чего тебе дуре великовозрастной неймется, куда тебя несет? Но я на трезвую-то голову не очень понимаю свои порывы, а теперь и вовсе.

В туалет врываюсь на такой скорости, что дверь ударяется об стену. Кто-то явно забыл про стоппер и скоро пожалеет об этом. На стене теперь красуется небольшая вмятина, но меня это мало заботит.

Подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение. С виду все чинно и благородно: каштановое каре волосок к волоску, макияж тоже, будто только из-под кисточек визажиста, единственное, что выдает мое взвинченное состояние — лихорадочный блеск глаз, но за это, пожалуй, спасибо вину.

В общем, ничего критичного. Немного дыхательной гимнастики, пару мазков нюдовой помады и можно будет снова штурмовать этот мир.

Втягиваю с шумом воздух, достаю косметичку и едва не роняю на пол, когда дверь резко открывается и на пороге возникает никто иной, как боксерик собственной персоной.

— Ой, кажется дверью ошибся, — наигранно сокрушается он и в противовес словам вальяжно проходит внутрь, аккуратно прикрывая за собой дверь, отчего у меня глаза на лоб лезут.

— Вышел отсюда! — цежу задрожавшим от возмущения голосом, но парень и бровью не ведет.

— Сейчас-сейчас, просто хочу убедиться, что все в порядке, а то я, знаешь ли, волновался, вдруг ты решила повеситься со скуки.

— Что? — не веря в происходящее, таращусь на него, как на пришельца, даже не осознавая, что он несет.

— Да ладно, — насмешливо закатывает боксерик глаза. — Твоя заинтересованность в этом ужине явно вышла покурить. У лягушатника на лбу написано "невыносимый душнила". Сколько ты раз кивала невпопад за этот час?

Нет, я, конечно, все понимаю, молодость — наглость, но это уже перебор.

— Пошел вон отсюда, пока я не позвала охрану!

— А-а, понял, тебя игры в “несознанку” вставляют, — снисходительно тянет он гласные.

— Что? Какие еще игры? Что ты несешь? И кто тебе позволил мне “ты”-кать? — я повышаю голос, потому что происходящее пугает, но в то же время щекочет что-то внутри.

— Нравится на “вы”? — будто вообще не слыша меня, парирует этот ненормальный. — Любишь быть “мамочкой”?

Оттолкнувшись от двери и не сводя с меня пронзительного взгляда, он медленным шагом приближается, словно хищник выбравший добычу. Мне же становится душно и не по себе.

— Ты под чем-то? — кажется, догадавшись, в чем дело, выдыхаю настороженно.

— Под чарами горячей мамочки, очевидно, — наклонившись, дразнит он, не скрывая веселья. У меня начинает гореть лицо, сердце колотится, как сумасшедшее, а между ног совершенно неожиданно остро-сладко тянет, отчего я краснею еще больше.

Господи, это кошмар! Это какой-то сюр! Что вообще происходит?

— Послушай, я не знаю, что ты там себе напридумывал, но меня не интересуют клоуны, у которых молоко на губах не обсохло

— А-а, и поэтому ты весь вечер пялишься на меня? Ну-ка, дай посмотрю, — подходит он ко мне вплотную. Я не успеваю среагировать, как оказываюсь в ловушке его рук и сильного, тренированного тела, прижатая к раковине.

— Что ты делаешь? — растерявшись, только и могу выдохнуть, ошарашенно замерев, глядя на его губы в нескольких сантиметрах от моих.

— Развлекаю тебя, я же — клоун, — обжигает он горячим дыханием, заставляя меня задрожать. Секунда, и мир будто замирает, а вместе с ним и мы.

Смотрим друг на друга. Нет, жрем взглядами, будто получив, наконец, карт-бланш. Я пытаюсь найти ответы в темно-синих, горечавковых глазах, но там лишь легкая насмешка и что-то такое слегка искрящееся на дне, совершенно непонятное.

Секунда, две, три… и открывается дверь. Какая-то девушка, смущенно взвизгнув, бормочет смущенное “извините!”, закрывая ее вновь. Я же едва не седею от ужаса.

— Отойди сейчас же! — пытаюсь оттолкнуть эту мускулистую махину от себя, но ему хоть бы хны.

Как ни в чем не бывало, перегнувшись через меня, смотрит в зеркало и дурашливо обводит пальцами вокруг рта, насмешливо резюмируя:

— Ну, вот — никакого молока.

— Да плевать мне! — рычу, не в силах больше выносить эту обжигающую до дрожи близость.

— Да-да, я понял, — снисходительно мурлычет этот стервец и, растянув губы в какой-то сокровенно-мистерейной усмешке, шепчет. — Только в следующий раз, когда мамочке снова будет плевать, пусть собирает информацию не так топорно, лады?

Наверное, если бы взглядом можно было убивать, это наглое чудовище валялось бы сейчас в луже собственной крови.

Видимо, прочитав что-то эдакое в моих глазах, Красавин примирительно поднимает руки и, шало подмигнув, идет к двери. Я же просто-напросто обтекаю, едва дыша от дикого стыда, понимая, что придушу Монастырскую к чертям собачьим с ее гребанными досье и сплетнями.