10

— Ты хоть представляешь, как я себя чувствовала?! Да мне хотелось сквозь землю провалиться! Позор! Просто позорище! — распыляюсь я уже минут десять по телефону, меряя шагами зону отдыха перед открытым камином из травертина.

По приезде домой я сразу же позвонила Монастырской.

Она, судя по звукам на бэкграунде, была на какой-то вечеринке, но отвертеться от меня даже не пыталась, видимо, поняв, что я сейчас в таком состоянии, что перерою весь Лос-Анджелес, но заставлю ее выслушать все, что думаю о такой дружеской помощи. А думаю я, что ее нужно запретить на законодательном уровне.

— Мало того, он совсем отбитый! — продолжаю возмущаться. — Ворвался в женский туалет, зажал меня возле раковины…

— Пока звучит неплохо, — со смешком вставляет свои пять копеек подруга.

— Надя, это ни фига не смешно! Он глумился. Знаешь, как он меня назвал? Мамочкой! Мамочкой, черт тебя дери! — повышаю голос, едва не пыхтя от гнева. Я все еще немного пьяна и, вероятно, излишне эмоциональна, но все равно это не отменяет того факта, что чувствую себя препоганейшим образом.

Мне и в страшном сне не могло присниться, что однажды меня примут за одну из тех старперок-миллиардерш, гоняющихся за молоденькими, звездными мальчиками. И пусть это абсолютно нормальная, я бы даже сказала издревле устоявшаяся модель восхождения на звездный Олимп — каждая вторая звезда загорелась, благодаря связи с богатым покровителем или покровительницей — я, лично, себя в роли сахарной мамочки не то, что не видела, я об этом даже не думала никогда. А теперь не знаю, как на это реагировать.

— А, по-моему, “мамочка” — это горячо. С чего ты вообще взяла, что он вкладывает в это какой-то смысл? Может, у мальчика просто кинк на милф, и он на полном серьезе подкатил, — продолжает Монастырская веселиться, отчего я едва не рычу, мысленно отсидев два срока и выйдя на свободу.

— Надь, не беси меня! Я и так на грани.

— Вообще не понимаю, чего ты так реагируешь? Голливуд — не наш Зажопинск. Здесь время — деньги, никто не хочет тратить его, не пойми на кого, поэтому заранее зондируют почву.

— Ты это боксерику объясни, а то он, видать, не в теме, — язвлю, давая понять, что логика немножко хромает, учитывая реакцию мальчика.

— А может, как раз, наоборот — сильно в теме? — не менее язвительно парирует Монастырская, заставляя меня закатить глаза.

— Надь, он — спортсмен, там совсем по-другому карьера строится, чем у моделей, певцов и актеров. Валяние на простынях с правильной тетей или дядей медальку тебе не подарит. Кстати, может, он поэтому и взбеленился, — вдруг доходит до меня, и я замираю напротив апельсинового дерева, еще больше смутившись, представив, каково было парню получить новость, что какая-то богатая тетка наметила его в питомцы. Все-таки спортсмены — гордый народ.

— Ой, я тебя умоляю, — словно услышав мои мысли, кривится Надя. — Взбеленился он… Ты иногда такой наивняк, Лар.

— В смысле? — напрягаюсь слегка, сама не знаю, почему вдруг становится боязно разочароваться.

— Медали эти может никогда в жизни так и не случатся, а красиво жить хочется всегда. — поясняет, как маленькой Монастырская и делает глоток наверняка своей любимой Пина Колады. — Многим главное — засветиться. И если уж не талантом и результатами, так красивым телом или мордой ухватиться за шанс на сытую жизнь. Так что и спортсмены крутятся, как могут: кто частные уроки дает, кто — трусы рекламирует, а кто посимпатичнее — богатеев обхаживает. Красавин твой…

— Он не мой, — почему-то считаю важным уточнить.

— Ага, — пренебрежительно отмахивается Монастырская. — Так вот парень он видный, пока еще только подающий надежды, а не топовая звезда. Уверена, предложения разные поступают. И уж что-что, а нашим сбором досье он точно не удивлен и, уж тем более, не оскорблен. Скорее — мальчик просто прямолинеен, а ты, как всегда, все перевернула с ног на голову. Насколько я помню, в гляделки вы с ним начали играть задолго до моих расследований, так что нет ничего удивительного, что он решил действовать, увидев зеленый свет.

— Значит, по-твоему, он — проститут? — резюмирую мрачно. Честно говоря, лучше уж быть без вины виноватой и получить кучу насмешек, чем глумливое согласие на товарно-денежные отношения.

Тем временем Надька, поперхнувшись коктейлем, начинает хохотать сквозь надсадный кашель.

— Ой, мать, не могу! — заливается она. — Откуда ты че берешь?!

— Ну, по твоей логике так получается. Он же согласился? Согласился.

— Но причины-то у него свои могут быть. Он вообще парень со странностями. Я бы даже сказала, с интригой.

— То есть?

— Ну, в позапрошлом году пропадал куда-то на год. Перед этим все пророчили ему чемпионский титул. Так хорошо у него карьера в гору летела, а потом он взял и отменил чемпионский бой, и исчез с радаров. Никто ничего не понял, но неустойку он вроде выплатил, а незаменимых, как известно, нет, так что быстро переключились. Другое дело, что сейчас он, как ни в чем не бывало, встал на прежние рельсы и попер — бой за боем. Надо, конечно, отдать должное его менеджеру, я уж не знаю, как он это провернул, но этот Красавин снова в обойме и очень даже жирно живет: дом в Бель-Эйр за восемь миллионов, Бугатти последней модели — в общем, все, как у любого успешного спортсменюги с хорошими подвязками. А уж, что это за подвязки — большой вопрос, на который, к сожалению, мои птички не ответили. Так что мальчик у нас с загадкой, — многозначительно засиропила Монастырская, с какого-то перепуга решив, что темные тайны должны непременно подстегнуть мой интерес.

Нет, мне, конечно, любопытно, как мальчик из Подмосковья, воспитанный бабушкой и дедушкой, к двадцати четырем годам уже имеет то, что имеет, но при этом только подбирается к чемпионскому титулу, но темных, тайных делишек я накушалась с Долговым на три жизни вперед.

Спасибо, с меня достаточно!

Копилка под названием “Даже не смотри в ту сторону” пополняется на еще одну причину, вслух же произношу:

— Ну, в любом случае мне это ни к чему.

— А почему все всегда должно быть к чему-то, почему нельзя просто получать удовольствие?

— Потому что я привыкла думать о будущем.

— Я заметила: двадцать лет только и думала, а жизнь-то прошла. Ты пойми, Лар, пока ты концентрируешься на прошлом и будущем, теряешь “сейчас”, - начинает Надька горячиться и сыпать соль на раны.

— А “сейчас” — это что? — раздраженно вопрошаю я, устав от того, что меня вечно кто-то поучает: то мать, то дочь, то подруга, то муж.

— Сейчас — это, прежде всего, выбирать себя, а не чьи-то ожидания и установки. Уж в сорок лет ты себе это можешь позволить.

У меня вырывается горький смешок. Могу ли? Все это звучит, бесспорно, правильно, но стоит только попробовать, как тебя начинают обвинять во всех смертных грехах. Становишься сразу для всех злобной, зажравшейся эгоисткой.

Вот, например, позволь я себе Богдана Красавина, как бы это восприняло общество? Наверняка бы снисходительно насмешничало и прогнозировало скорый разрыв. А вот Долгов и прочие мужики, заимевшие молодуху, в глазах людей, напротив — молодцы и красавчики. И как выбирать себя под таким давлением?

Как вообще выбирать это пресловутое "себя", если всю свою жизнь я провела, показывая разным людям разные, подходящие случаю версии Ларисы?

Где теперь среди этих ложных масок отыскать свое сокровенное, не говоря про то, чтобы выбрать?