13,4

Неделя перед пятничным собранием расползлась для меня в один длинный, вязкий день, который просто отказывался заканчиваться. Утро сменялось приёмами, приёмы — бумагами, бумаги — бессонными ночами, а ночи снова рассветами. Кросс не давал передышки, будто проверял, насколько далеко можно зайти, прежде чем я сломаюсь или хотя бы начну скулить. Как оказалось, четыре дня, скулила я к концу недели от боли в голове.

Я вела приём без передышки. Люди и монстры шли потоком, и каждый хранил уверенность в том, что именно он — пострадавшая сторона, а все остальные в мире просто обязаны это признать.

В понедельник ко мне заявился пожилой гном с жалобой на русалку из соседнего дома. Она, по его словам, каждое утро пела в ванной так, что у него дрожала кладка в стене и камни в почках. Русалка, вызванная на беседу, оказалась милейшим созданием и искренне не понимала, в чём проблема. В море, как она объяснила, пели все. Это считалось проявлением уважения и доверия, если ее народ пел при ком-то. В итоге пришлось составлять график купания и выдать гному беруши из фонда социальной адаптации. Он ушёл недовольный, но не стал возмущаться. Это я сочла победой.

Во вторник две человеческие соседки подрались из-за того, что одна из них заподозрила вторую в колдовстве. Причина подозрений была веской: у якобы ведьмы стабильно получалась идеальная выпечка. Монстров в деле не оказалось вовсе, но осадочек у всех остался. Пришлось проводить лекцию о опыте, таланте и том, что зависть — не доказательство магического вмешательства. Я предложила им вместе что-то испечь, на что меня, кажется, мысленно прокляли обе.

В среду я разбирала жалобу василиска, которого обвинили в недружелюбном взгляде на прохожих. Формулировка была прекрасна. Прохожие, в свою очередь, жаловались на лёгкое онемение конечностей. Мы договорились о солнцезащитных очках и ограничении прямого зрительного контакта. Василиск выглядел оскорблённым, но согласился. Мне было очень неловко, особенно, когда змей впечатался в откос моей двери, когда покидал кабинет. Как оказалось, я дала ему очки для слепых с абсолютно черными линзами, которые выписали из фонда. Бедная рептилия не видела дальше своего телепающего языка. Пришлось повторно подавать заявку с более точной формулировкой, чем «чтобы не проникал убийственный взгляд».

Так и проходили будни. Иногда были виноваты люди, иногда — монстры, а чаще всего — обоюдное нежелание слышать друг друга. Я всё чаще ловила себя на мысли, что интеграция — это не высокие идеи и красивые лозунги, а утомительная, бесконечная работа с мелочами, разными характерами и укоренившимися традициями.

По вечерам я возвращалась домой и садилась за стол с кипой заметок. Закон о защите слабого обрастал пометками, стрелками, вопросами на полях. Я читала старые протоколы, решения совета, комментарии к закону, которые, как оказалось, писались людьми, никогда не державшими в руках ничего опаснее гусиного пера.

Часы легко переваливали за полночь. Дом поначалу терпел. Потом начал выражать своё мнение. Сначала тихо, скрипом половиц и недовольным постукиванием ставней. Однажды, когда я в третий час ночи сидела в гостиной, разложив бумаги на журнальном столике, камин вдруг громко фыркнул и выплюнул в мою сторону облако золы. Прямо мне в лицо.

Я замерла, медленно моргнула, стряхивая пепел с ресниц, и очень спокойно сказала вслух, что поняла намёк. После вынужденного душа и сна я больше не работала в гостиной. Дом, кажется, остался доволен.

Иногда, ближе к полуночи, ко мне заходил Лайфер в пижаме, тёплом халате и с видом человека, которому уже давно надоело быть голосом разума. Он молча отбирал у меня бумаги, поднимал за плечи и буквально вталкивал в спальню, запирая за мной дверь.

— Завтра вы будете полезнее выспавшейся, — говорил он каждый раз одно и то же. — А сейчас просто ложитесь в кровать.

Я не спорила. Сил на это не оставалось.

К четвергу я знала, что в совете города, кроме двух мэров, состоит доктор Мортимер, а также ещё один человек, точнее, эльф. Отец Эльвины. Светлый, высокий, с безупречной осанкой и таким хищным оскалом, что мне стало ясно, откуда у моей помощницы эта странная смесь вежливости и внутреннего холода. Этот эльф умел улыбаться так, что хотелось схватиться за горло и прикрыть его от голодного взгляда шикарного мужчины.

Я готовила предложение для нового законопроекта до ломоты в висках. Переписывала формулировки, искала лазейки, думала, как обосновать изменения так, чтобы их не разнесли в клочья на первом же обсуждении. Иногда мне казалось, что проще снова потерять сознание от яда мантикоры, чем убедить совет пересмотреть закон.

До пятницы я дожила. Не умерла. Но дважды заходила в медпункт мэрии — один раз из-за мигрени, второй просто потому, что меня трясло от переутомления.

Утром я смотрела на своё отражение и думала, что выгляжу как человек, который решил бросить вызов системе и внезапно понял, сколько у неё зубов. Ну и та слегка меня пожевала и выплюнула, иначе мешки под глазами, бледность и пошатывание было не объяснить.

Но отступать уже было поздно.