13,3

— То есть, — уточнила я, подходя ближе, — если человек не хочет лечить монстра, он просто отказывается?

— Да.

— Без объяснений?

— Да.

— Даже если монстр страдает?

— В пределах купола — не умирает, — тихо сказал он. — Но да, страдает.

— Даже если врач клялся спасать жизни.

— Закон не обязывает рисковать, — спокойно сказал Лайфер. — Он защищает.

Я рассмеялась, но смех вышел короткий и резкий, без тени веселья.

— Защищает кого? Тех, кто и так в более выгодном положении? Знаете, в моём мире за такое лишают лицензии и отправляют мыть полы в архиве, — сказала я. — И это ещё гуманно.

Лайфер прошёл к креслам, словно меняя точку обзора, сел не сразу, будто оставлял мне пространство для движения.

— Когда-то один врач получил серьёзную травму при осмотре пациента-монстра, — начал он. — После этого всё человеческое отделение госпиталя коллективно отказалось обслуживать монстров. Не формально, но законно сославшись на защиту слабого.

— И вы позволили этому случиться?

— Я не имел права вмешиваться, — ответил он честно. — Закон был написан задолго до меня.

Я отступила на шаг и вдруг почувствовала, как на плечи наваливается усталость. Не та, что проходит после долгого рабочего дня, а та, что появляется, когда понимаешь, что придётся бороться с ветряными мельницами: проблема не в людях, а в системе, которая удобно оправдывает их худшие черты.

— Тогда что вообще делают эти врачи в Кроссе? — спросила я уже тише. — В городе, где невозможно умереть. Где любой риск временный. Неужели спасение жизни не стоит этого?

Лайфер поднял на меня взгляд, и в нём не было мягкости.

— В Кросс не едут лучшие, Айви. Здесь работают те, кто не смог остаться в большом мире. Или не захотел. Недоучки, нарушители правил и неугодные. — Он многозначительно посмотрел на меня.

Эти слова задели за живое. Я вспомнила себя: свой план пережить этот год как-нибудь тихо, мысли о том, чтобы отсидеться, не лезть, не высовываться, и внезапно стало не по себе. Не отсиделась…

Я выпрямилась и гордо вскинула подбородок. Если и уеду из Кросса, то мне не будет стыдно за этот прожитый год.

— Тогда закон нужно менять, — твердо заявила я, не сводя уверенного взгляда с Лайфера.

Он моргнул.

— Менять?

— Да, — ответила я и подошла к столу, упираясь в него ладонями. — Исключить из списка слабых всех медицинских работников и социальных служащих. Всех, кто работает с уязвимыми. Включая меня.

— Вы понимаете, сколько это вызовет недовольства?

— Пусть, — перебила я, но без злости. — Если мы здесь только для того, чтобы отсидеться и не мешать системе гнить, то зачем вообще было создавать Кросс. Мы здесь для помощи, а не для того, чтобы прикрываться бумагами и считать дни до окончания ссылки.

Я впервые поймала себя на мысли, что мне важно его одобрение. Не как мэра. Как человека.

Он смотрел на меня долго. Взвешивал. Анализировал. И, наконец, кивнул.

— Я поддержу вас, — сказал он. — Но предупреждаю: будут дебаты, протесты, жалобы. Совет не примет решение быстро. И вам придется вести агитацию, привлекать народ на нашу сторону. Это не так просто. Вы станете чужой для своих, они будут считать вас врагом, отнимающим их безопасность. Вы должны осознавать все риски.

— Я знаю, — ответила я неожиданно спокойно. А ведь начнется травля, порицание и, не дай архивы, охота.

Я понимала, что во мне говорит горячность, юношеский максимализм и обостренное чувство справедливости, и я наверняка пожалею об этом опрометчивом поступке позже, но…

— Кто-то должен начать.

Когда я вышла из кабинета, шаги мои были ровными и уверенными. Злость никуда не делась, но теперь у неё было направление. Я больше не думала о том, как выжить в Кроссе. Я думала о том, как заставить этот город перестать ломать тех, ради кого он вообще был создан.