Глава 37

Верховный Мекатл сидел на пятках, глядя перед собой. Руки его обвисли, и пальцы касались камня. Спина выгнулась под тяжестью плеч. А голова повисла. Смотрел он на клинок, что лежал тут же. Священный обсидиановый нож был чист. Что за… Спросить Верховный не успел, ибо жрец встрепенулся, словно сбрасывая оковы сна. И поднялась голова, вздулись мышцы шеи. Губы скривились, словно Мекатл готов был расплакаться. Но нет, они шевельнулись. — Вы пришли, господин. — Да. Солнце стояло высоко. А распятый на камне человек лежал, глядя на светило мертвыми глазами. Над ними уже роились мухи, но хуже всего то, что грудь жертвы была цела. И губы богов не окрасились свежей кровью. Верховный наклонился, чтобы поднять клинок. Теплый. Успел нагреться. Ему донесли, что Мекатл поднялся, но не спустился. А рабов, которых послали за телом, прогнал. И ведь не сразу сказали. Вон, полдень уже. И солнце вот-вот устремиться к земле, завершая путь. — Он умер. — Я виже. Верховный обошел Мекатла и, перехватив нож обеими руками, вогнал в тело. Какое неудобное, неподатливое. А он справлялся прежде как-то. — Зачем? — Не стоит плодить слухи, — плоть шла туго, но разрез ширился. — Встань. Помоги. Он поднялся. А ведь он выше. Шире. И способен свернуть шею одним движением руки. Но нет, теплые ладони накрывают руки Верховного, и сила Мекатла приходит на помощь. Разрез. Мертвое сердце. Оно ложится на блюдо. А клинок возвращается в чашу. Слухи, конечно, пойдут, но осторожные. Очень осторожные. — Иногда… случается непредвиденное, — Верховный устало опустился на камни. Подумалось, что, возможно, в его случае смерть была бы спасением. Он ведь устал. И не только он. — Он был сильным. И сердце его стучало в груди. А потом он посмотрел на меня. Кое-что сказал. И умер. — И что же произнес он такого, что душа твоя пришла в смятение? — Боюсь, что душа моя давно уж пребывает в смятении, — Мекатл опустился рядом. — Простите, господин. — Пред ликом небес все мы равны. Так что случилось? — Не знаю. Почему-то… это ведь зря, верно? Он умер. Но солнце не остановило своего шествия. Вон оно, — Мекатл протянул руку, указывая на светило. — Движется. Скоро достигнет края земли и исчезнет за ним, чтобы утром вернуться к началу. И тогда… зачем? Чего ради? — Жертвы? — Все это… вы не спрашивали меня. Почему? Вы ведь слышали, что она сказала. И взяли мою жизнь. Вы могли бы потребовать ответов. — От людей нет смысла требовать ответов, когда они к ним не готовы. — Стало быть, я был не готов? Верховный чуть склонил голову. — Жрецов много, — заговорил он. — Взгляни… Вид с вершины и вправду открывался поразительный. — Храм велик. При нем состоят семь тысяч рабов, пять тысяч послушников, не считая мальчиков, что слишком малы, чтобы начать свой путь. Три тысячи младших жрецов. И несколько сотен тех, кто сумел возвыситься. — Я читал… — Читать и видеть — разное. Так вот, отчего же среди этих тысяч не нашлось никого, кто пожелал бы сменить тебя? — Не знаю. — Когда я был юн… давно. Очень давно. Я рос при храме. Меня оставили у ворот его, как это случается. — Как и меня… — И многих иных. И может, это к лучшему. Человек, что вырос в этих стенах, не ведает иной родни. И не пытается ей угодить, как сие случилось с Охтли. — Наш храм был куда меньше этого. Дюжина жрецов, пара сотен рабов, послушники. И мы. Мы, мечтавшие однажды подняться на вершину пирамиды и принести жертву, восславить богов и дать солнцу силы. И настал день, когда мечты исполнились. Один за другим мы поднимались. А потом спускались. И те, кто прошел посвящение, несли на ликах своих печать крови. Но… — Никто не пожелал повторить этот путь? — Верно. — И здесь… странно, конечно. — Отнюдь. Храм велик. И богат. И тот, кто стоит у истоков богатств, сам не останется бедным. Как и тот, кто стоит у истоков власти, не будет безвластен. Но тот, кто поднимается на вершину, он не имеет ни богатства, ни власти. Он лишь исполняет работу. Важную, безусловно, но в то же время грязную. Он не решает, кому жить, а кому умереть. Он не берет откуп за жизнь. И не забирает себе ничего, кроме жертвенной крови. А даже ею не торгует. Рабы вот торгуют. — Как? — Кровью. И плотью. Плоть того, кого принесли в жертву, весьма ценна… с их точки зрения. Да и не только. Потому им платят. — И вы это допускаете? — Так было всегда. И будет. — От этого еще хуже. И… ведь если я не принес жертву, и ничего не случилось, то… то может, в этом вовсе нет смысла? — во взгляде Мекатла жила тоска. — И тогда выходит, что я… что… — Убивал, — Верховный посмотрел на свои руки, которые казались почти одинаковыми. Разве что кожа на одной была пятнистой и покрытой шрамами. — Убивал людей. Порой весьма мучительным способом. Долго. Страшно. Ежедневно. И убил больше, чем самый известный из убийц. Больше, быть может, чем любой из солдат Её армии. А если и нет, то все впереди. Он погладил сухую ладонь. А Мекатл закрыл глаза. — Но да, ты не успел сегодня. И ничего не случилось. Если не принесешь жертву завтра, думаю, тоже не произойдет ничего страшного… Тем паче, что страшное уже происходит. — Тогда… — Если ты не съешь сегодня крупицу маиса, ты не умрешь от голода завтра. И послезавтра. И много дней еще. Ты просто станешь слабее. Немного. Но если с каждым днем еды будет меньше, то и сил будет меньше. И однажды… Мекатл снова поднял голову. — В школе нам говорили то же самое. — И это правда. — Правда ли? Ведь никто не знает наверняка. А если… если оно движется само по себе? Солнце? Если богам вовсе нет дела до нас? — Тогда мы, ты и я, и многие иные, чудовища. Мекатл вздрогнул. — Это… сложно принять. Пожалуй. Верховный ведь так и не сумел. Но, может, и к лучшему. — Легче быть тем, кто стоит на страже небес, чем… и завтра я вернусь, вы не думайте. Не нужно искать никого иного. Я… справлюсь. И со слабостью. Я не привык думать, но она говорила, и я начал. Это… тяжело. Он провел руками по лицу, стирая священные узоры. — Так что он сказал, этот человек? — То же, что и вы. Почти. Что я — чудовище. Правда как-то так, что я взял и поверил. Может, не стоило бы, но… не вышло не верить. Я хотел бы, но не вышло. Не верить. И мысли эти… Нинус называл вас полезным. Он полагал, что вы слепы. И не только вы. Многие. — Кроме избранных? — Откуда… — Всегда есть избранные. Те, что стоят над прочими. И те, что держат в руках своих тайное знание. Правда, зачастую случается, что они и сами забывают о том, что надо делать с этим знанием. — Когда-то давно… предок Нинуса и прочих, он состоял при Принявшем силу. И вынул из его груди сердце. А после разделил тело, дабы избранные вкусили священной плоти… маги считают нас людоедами. И неспроста. — Это было давно. И не все следует воспринимать буквально. — Не тот случай. Он… Нинус был уверен, что с плотью мы обрели силу. А сердце стало залогом. Свидетельством договора с богами. Оно укрыто в пирамиде. В первой пирамиде, куда он не сумел войти. Верховный повернулся. Надо же… город открыт. Видны улицы и дома, и площадь. И пожалуй, издали город похож на плод граната, разрезанный посередине. Стены и вены, по которым бежит кровь жизни. А вот пирамида по-прежнему скрывалась в тени. Она выглядела бледной, до крайности неказистой. Настолько, что хотелось отвести взгляд. Верховный и сделал. — Расскажи, — попросил он ласково. — С самого начала. — Рассказывать особо нечего. Знаю я немного… я был при храме. Обычный мальчишка, из тех, кто лишний в семье. Меня подбросили в третий день лета. Это все, что я знаю. Я рос, как росли многие иные. И храм был небольшим. Даже пирамиды не было, помост, на котором и резали овец. Иногда — коров, но корову тяжко на помост поднять. Случалось, и людям бывать, но уже по праздникам. Рабов покупали, из тех, что подешевле. Обычная история, но Верховный готов слушать. — В тот год случилась болезнь. И многих она поразила. Слегли рабы. И сгорели от жара послушники, а с ними и пятеро из семерых сирот. Еще один ослеп. Мы остались вдвоем, я и старший жрец, который был так стар, что ходил с трудом. А болезнь добралась до села. И люди, как всегда, вспомнили о богах. Они пришли, требуя службы. И привели рабов. Сильных. Здоровых. Таких наш храм не видел многие годы. И тогда жрец сказал, что я должен. Что… не стоит разочаровывать людей. — Сколько тебе было? — Двенадцать. Я справился. Я был сильным. Боялся, что не сумею, что… люди — это ведь не куры и даже не овцы. Но я справился. И болезнь, странное дело, отступила. А нам прислали новых жрецов. И один из них, взглянув на меня, сказал, что я отмечен даром. — Каким? — Этого он как раз не сказал. Но велел мне собираться. Я… был рад. Там меня почему-то боялись. Тоже странно. Они сами пришли ко мне. Они просили меня. Они привели этих людей, чтобы я их убил. И… и боялись. Я ведь просто сделал то, чего они желали?! — Людям свойственно бояться себя. И перекладывать вину на других. Это избавляет от страха. Так ты познакомился с Нинусом? — С его отцом. Он… он привез меня сюда. И я был поражен. Такой огромный город. Дома из камня. Много домов из камня. Много людей. Никогда не видел столько и сразу. Мне нашлось место при храме. И это уже было сродни чуду. Но… весьма скоро он пришел снова и забрал меня. — Куда? — Вниз, — Мекатл указал на землю. — Храм и вправду велик. И снизу он больше, чем сверху. Там… там тоже есть город. Снова каменные дома. И площади. Люди… людей, правда, не так и много. И большей частью — рабы. Верховный слушал внимательно, дышать и то стал реже. — Отец Нинуса был старшим средь жрецов там, внизу, пусть даже наверху он был лишь одним из тех тысяч, чьи имена заполняют свитки. Выдох. И вдох. — Они… именуют себя Зрячими. Теми, кому открыта истина. Знание. То, что забыто и утрачено здесь, наверху. — Кто еще? Мекатл покачал головой. — Маски, — он тронул лицо пальцами. — Те, кто утратил имя, обрел маску. Одни — железные. Черные. Их много. Черные маски носят стражи. И те, кто следит за рабами. И мастера, хотя мастеров там немного. Серебряные… их меньше. И они для людей благородных. Золотую я видел лишь одну. Об именах и вовсе нет смысла спрашивать. — Я и еще другие юноши… со всей страны… нас собирали и учили. — Чему? — Как понимаю, что ничему-то иному, чему не учили бы в храмовых школах. Разве что… нам рассказывали, что некогда мир был иным, — он слегка задумался. — Мне сложно говорить. Даже думать. Тут будто камни… Он ткнул пальцем в голову. — Тогда не думай, — Верховный вновь обратил взор на храм. Надо же… подземелья, город. Похоже на сказку. И хочется сказать себе, что сказка и есть. — Там было про… предназначение. Мешеки. Кровь. Благородная кровь. Золотая. Золотая кровь и золотая маска, — Мекатл запнулся. — Это связано. Помню… помню, что мы приходили и садились. Дом. Динный. Пустой. Циновки на полу. Жесткая. Надо сидеть очень тихо. Если пошевелишься — накажут. Еды мало. Только мясо. Вареное мясо… рабов. Он сглотнул. — Тем, кто усерден, позволяли есть маис. Маис под землей тяжело вырастить. С рабами проще… в пещерах мох. Рабы едят мох. Люди — рабов… заповедано. Да. От начала времен. Мекатл закрыл глаза и начал раскачиваться. — Наставника необходимо слушать. И тогда ты получишь право на маску. Станешь частью великого… чего?! Чего великого?! Не помню! Он схватился за голову. — И о чем он говорил. Приходил. Белые одежды. И опускался. Подушки. У него были подушки. А еще посох. И он им лупил по спинам тех, кто не слушал. А если совсем не слушать, то… рабов всегда не хватало. И иногда на кухню уходили те, кого признавали бесполезным. — Тише, мальчик, — Верховный положил ладонь на голову Мекатла. И показалось, что омертвевшую кожу руку кольнуло. — Этого уже нет. — Нет… мы молились… долго, долго… стояли на коленях и молились. Мы должны были достичь прозрения. И не получалось… у других, но не у меня. Я слишком… слишком долго жил наверху. Разум огрубел. А еще он был крупным и сильным. И довести такого до грани было куда сложнее. Но эти мысли Верховный оставил при себе. — Я решил, что все, что… мне поднесли напиток. Велели… я выпил. И… не помню. Помню, что очнулся уже в доме. И Нинус… он тогда тоже был молод, но старше меня, он отирал меня губкой. А потом сказал, что мне повезло. Дар есть. И редкий. Мекатл дернул головой. — А какой? Почему никто не сказал, какой… — Потому как топору не говорят, что у него дар рубить. Его просто используют. — Я больше не вернулся туда… и маску… Нинус держал при себе. Он служил. С отцом. При отце. И… при той, что носила золотую маску. Мне не дозволено было видеть её истинное лицо. Она жила там, внизу. Одна… она была доброй. Рука Верховного задрожала. — Она… ей было одиноко. Её берегли. Ото всех. И одна… она первой заговорила. Дождалась, когда они уйдут. Теперь я понимаю, что… что людей там не хватало. Очень. Были рабы, рабы и те, кто в железных масках… они никому не верили. Маски — это просто… мы разговаривали. С ней. Она расспрашивала о мире там, наверху. Я рассказывал. Что знал. А знал я немного. Кем я был? Мальчишкой… тогда… я начал читать. В доме было много свитков. И Нинус не запрещал, наоборот, он хвалил мое усердие. А я… я читал, чтобы пересказать прочитанное ей, ибо ей подобных вольностей не дозволялось. И не стоит гадать, о ком он говорит. — Наверное, я был глупцом… или просто возраст такой? Я влюбился. Я был готов ради неё на все. И потому, когда Нинус сказал, что наступила пора, что… я должен помочь ему. Его отец чем-то все же привлек внимание, и вынужден был скрыться внизу. Но он не верил тем, другим. — Тем, кто носит маски сложно поверить. — Д-да. Пожалуй. Нам поручили проводить её. Стать свитой. Братьями. Меж нами не было кровного родства. Но… мы с ней скрывали свою… это даже не связь. Просто… но скрывали. Быть может, Нинус и догадывался. Он весьма прозорлив. Но молчал. Его отец не оставил бы меня в живых, заподозри, что я посмел заговорить с нею. А Нинусу… тоже порой нужно было отлучиться. Тем паче, он знал, что я не позволю себе большего, нежели слова. Выдох. И вдох, глубокий, наполненный дымом города. Костров не видать, но горит огонь в печах, плодит белые клубы, что тянутся, сплетаясь единым полотном. Оно не видно, скорее ощутимо на языке. — Я не знаю, как… как у них получилось все это. Я был чужаком, пусть и жил довольно давно, настолько, чтобы присутствие мое сделалось привычным. Так что видел, пожалуй, больше, чем мог бы, но и куда меньше, чем нужно для понимания. Мы… поднялись. И Нинус ушел с ней. А вернулся довольный несказанно. И тогда-то, пожалуй, он позволил себе лишнего. Мы все же были молоды. Он пил от радости, а я от тоски. Случается и такое. Верховному ведома печаль. Но сейчас он промолчит об этом. Как молчал о многом другом. — Тогда он сказал, что у них получилось, что… долгие годы они сохраняли божественные дары. И кровь. Они собирали её по каплям, сплетая воедино, дабы на свет появилась та, что способна подарить миру священное дитя. Вздох. И прикосновение пальцев к камню. — Правда, когда я осмелился задать вопрос, он замолчал. И велел забыть обо всем. Сказал, что если отец узнает, что Нинус сказал больше, чем стоило, то я никогда больше не увижу солнца. Людей сверху не разглядеть. Они скрываются словно муравьи в каменном муравейнике, пребывая в той же упорядоченной суете, что в целом свойственна жизни. — Мы ждали. Три дня. И она должна была вернуться. Эти дни Нинус не отходил от меня ни на шаг. Кажется, он тогда испугался, но я не понимал… а потом он ушел. И вернулся. Один. Он был зол. Очень. И велел собираться. Потом, уже там, внизу, он говорил с отцом. Спорил. Я не слышал о чем. О том, что воля Императора сломала планы. Случается и такое. — И мы вернулись. Наверх. В Храм, — Мекатл глядел на солнце, а по щекам текли слезы. Солнце слепит. И не человеку вынести божественный свет его. — А никто и не удивился, будто… будто мы всегда там были. Он стал младшим жрецом, я был среди послушников. Исполнял… разные поручения. Нет, ничего сложного. Порой относил записки людям. — Ты помнишь их имена? — Имена нет. Лица… те люди уже мертвы, — он закрыл глаза и склонился, признавая поражение. — Иногда я спускался. И возвращался. Носил свитки, но что в них было — не знаю. Нинус… он со временем вовсе будто забыл обо мне. Находились дела более важные. — А потом появился вновь. И велел собираться. Сказал, что время почти пришло. — Для чего? — Что боги сказали свое слово. И та, что нарушила обеты, предстала на суд их, — он склонил голову. — Но пред смертью она сотворила… украла то, что принадлежит не ей. Но он вернет украденное. А мне было велено делать то, что я умею лучше всего. Он поднял руки. — Убивать. Может… может, в этом и есть мой дар? — Может, — не стал спорить Верховный. И, опершись на плечо Мекатла, с трудом поднялся. — Ты чувствуешь свою вину за то? — Не знаю. Мне ведь на самом деле жаль их. Всех. Тех, кто… кого я… убиваю. Я слышал, что есть люди, которые получают от этого удовольствие. И даже видел. Там. Внизу. Там тоже есть храм и… и отец Нинуса, он всегда радовался, когда предстояло большое жертвоприношение… а я не могу. Почему я не могу?! Если это дар, то… — Дары богов не всегда приносят радость, — Верховный подал руку. — Порой они мало отличимы от проклятий. И это было правдой. — Я видел её, — Мекатл руки коснулся, но опираться не стал, поднялся сам. — Уже мертвой. Она… она без маски была еще прекраснее, чем я запомнил. — Он любил её. Если тебе это важно. И она тоже. Еще один редкий дар. — Мало отличимый от проклятья? — Пожалуй, что так. Кивок. И вздох. Тело на алтаре никуда не делось, только мух стало больше. Надо звать рабов, чтобы наводили порядок. И спускаться. Душевные беседы — дело хорошее… — Еще у него не получилось войти в пирамиду, — Мекатл глядел сверху вниз, и когда он был так вот рядом, Верховный живо ощущал собственную слабость и хрупкость телесную. — Нинус пытался. Трижды. Но не сумел даже приблизиться. Он… был очень зол. — Благодарю, — Верховный поклонился, если бы мог. — За что? — Мекатл подал руку, и уже Верховный оперся на нее. — Я до сих пор не уверен, что поступаю верно. И когда говорю, голова болит… несказанно болит… но здесь легче. Наверху. Внизу вообще не могу рта раскрыть… хотел сразу. Он повел этой головой, тяжелой и страшноватой. А из ноздри вытекла тонкая струйка крови, которую Мекатл размазал. Посмотрел на ладонь. — Простите, господин… — он подошел к первой статуе, что в дневном свете казалась обыкновенным каменным изваянием, и мазнул по губам её. — Простите… Верховный ждал. Терпение. Чему его научила жизнь, так это терпению. И когда Мекатл, обойдя статуи, вернулся, он спросил: — Ты сможешь указать путь? В подземный город? Молчание. И закрытые глаза. И молчание длится, длится… — Да, — прозвучало это тихо. — Если такова будет её воля.