Глава 20

Проходящие дежурные сутки были относительно спокойными. Две квартирные кражи днем и ножевое непроникающее в урожайно-вечернее время, больших сил у меня не отняли. Днем, правда, еще была кража меховой шапки из кабинета директора столовой. Но выезжавший со мной дежурный опер Гриненко быстро с этой шапкой разобрался. Не то, что бы он нашел похищенное и задержал похитителя. Просто он очень доходчиво сумел объяснить златозубому мужчине, что отвлекать по мелочам оперативно-следственную группу, это есть не что иное, как сознательный подрыв борьбы славного Октябрьского РОВД с настоящей преступностью. И, что, если завстоловой продолжит настаивать на дальнейшем полномасштабном разбирательстве, то к поискам злосчастной шапки и чего-нибудь еще в этой столовой, к нему, то есть, к оперу УР, присоединятся пара инспекторов ОБХСС. Директор точки общепита такого разбирательства не захотел и через двадцать минут опер Гриненко передал мне от него заявление, в котором черным по белому и со всей коммерческой прямотой было изложено, что утерянная, а не похищенная шапка была очень старая и никакой ценности для владельца не представляла. А в резолютивной части встречной директорской заявы была изложена его настоятельная просьба никакой проверки по данному факту не проводить. Затоптав «баранку», проголодавшийся опер встал на раздачу еды с подносом, а я пошел опрашивать бывшего владельца ветхой шапки на предмет ее полнейшей никчемности.

Рутина, одним словом. В одном я оплошал, надо было бы раза три или четыре обратиться за консультацией к Зуевой, но я забылся и все материалы оформил самостоятельно. Так-то я вроде бы как еще стажируюсь, но Наталья Пастухова, под которой я сегодня дежурю, срочно свалила на полчаса к зубному с острой болью. А раз всего на полчаса, то и подменять ее не стали. Полчаса растянулись и обе кражи я отработал самостоятельно. Все, начиная с дежурного, сделали вид, что ничего не заметили. И уже потом, когда Пастухова по телефону скулила из зубной больнички, отпрашиваясь с дежурства, никто даже не задумался усилить стажера полноценным следователем. Так и служил я дежурные сутки, как взрослый следак.

Главные тяготы и лишения дежурства начали проявляться ближе к вечеру. Когда во время очередной паузы в криминальных событиях на территории района я в своем кабинете подшаманивал собранные матетериалы. Сидящий напротив Каретников уже давно беспокойно ерзал за своим столом. Краем уха я даже зафиксировал два его подозрительных звонка какому-то Геннадию. Все указывало на то, что толковый следователь с каким-то из своих собутыльников намеревается культурно отдохнуть. А я был тому только рад. И, если бы Каретников свалил из кабинета еще в обед, то радость моя приобрела бы масштабы полноценного счастья. Сигареты «Дымок» стали той самой стоеросовой соломиной, которая с хрустом переломила и без того хлипкий хребет моей терпимости к Виктору Михайловичу Каретникову. Понимая умом, что меры физического воздействия по отношению к ветерану следствия поняты никем не будут, я тем не менее, перебирал в голове приемлемые поводы. Для пары затрещин. Все мои призывы, начиная от самых добрых и заканчивая непечатными, какого-либо действия на Каретникова не возымели. Ну ладно, сегодня я дежурю и время от времени надолго покидаю умертвляющий меня кабинет, а что будет в обычные рабочие будни?! Я просто сдохну. И произойдет это вполне естественно, в рамках нынешней ментальности. Не вызвав ни у кого особых эмоций. Курильщики нынче неприкасаемы, как коровы в Индии.

На ужин я сегодня поехал к Лишневским. Надо было кое-что с ними обсудить по поводу их отъезда. Время безжалостно уходило, а четкого понимания, что, когда и как, у нас пока не было. За свою часть подготовки к эвакуации я был более или менее спокоен, а вот маятник настроений брата с сестрой меня тревожил. Лев Борисович отсутствовал, дома была только тетка.

— Я договорилась, меня примут, — Пана Борисовна убрала тарелку из-под борща и поставила другую, с голубцами, — Могу хоть завтра полететь, Лева мне билет до Москвы по брони возьмет, — она села напротив меня и стала смотреть, как я ем.

— Отлично! — изображая жизнерадостность, кромсал я ножом и вилкой капусту с мясом. — Что с наградным сувениром? Мне образец нужен до вечера вторника! — я поднял глаза на Левенштейн, — В канцтоварах я только гипсовые видел, а нам нужен из желтого металла! Не знаю, бронза там или латунь, но, чтоб непременно металл.

— Мне пообещали, что будет, — неохотно произнесла Пана Борисовна, — Очень удивились такой просьбе, но пообещали. Мне сказали, что эти подарочные бюсты одинаковые, что их по утвержденному образцу делают. А из бронзы только по заказу нашего обкома на местном «Металлурге» производят, — вздохнув и глядя на пачку «Беломора», уточнила она. — Наш первый секретарь слабость к бронзовой скульптуре испытывает.

Зная о моем неприятии табачного дыма, профессорша сдерживалась и при мне давно уже не курила. Курение брата она тоже решительно прекратила.

Задача упрощалась, отдам Аверьянычу гипсовую болванку, тем более, что таковая была уже мной куплена.

— Грамота еще нужна обязательно! И еще справку вам надо будет взять в Управлении культуры, что скульптура бронзовая, художественной ценности не имеет и, что изготовлена она в этом году, — напомнил я слабо улыбающейся моему зверскому аппетиту Пане Борисовне, — Без такой справки не выпустят!

Женщина как-то безучастно кивала, соглашаясь со мной. Я заметил, как из ее глаз скатились две слезинки. Не сразу заметив мой взгляд Левенштейн отвернулась. Придвинув свой стул ближе, я обнял тетку за плечи. Что было бы правильнее ей сейчас сказать, я не понимал, поэтому просто молчал.

— Почему? — подняла на меня печальные до болезненности глаза Пана Борисовна, — Почему, чтобы выжить, мы с Левой должны покинуть свою Родину? — она жалобно и беззащитно смотрела мне в глаза, пытаясь найти там ответ на свой вопрос. — Почему мы с братом должны уезжать, как воры, а, Сережа?! Как воры!! Чтобы Лева просто смог выжить, а? Почему они там лечат, а мы здесь не можем? Ради чего тогда все было? — тетка обвела глазами кухню, очевидно имея в виду совсем не ее пространство, а нечто более широкое и масштабное.

— Пана Борисовна, давайте на эту тему мы потом порассуждаем! — я посильнее сжал ее плечи, — Когда Льва Борисовича подлечат, тогда и пофилософствуем, хорошо? — я повернул ее к себе и заглянул ей в блестящие от слез глаза.

— У нас с вами сейчас главная задача, это ваш скорейший выезд и вывоз необходимых средств на лечение! Ведь так? — я слегка встряхнул Левенштейн, — Или мы будем переживать и плакать, а Лев Борисович пусть умирает? — говорил я безжалостные слова уже совсем не сдерживая голоса. Тетку надо было бодрить любыми способами. Если она окончательно потеряется, то один я это мероприятие точно вытянуть не смогу.

— Пана Борисовна, я вам со всей ответственностью сейчас говорю, что жизнь вашего брата сейчас зависит только от вас! — я заметил, что старуха морщится и понял, что слишком сильно стиснул ее плечи.

Но нет худа без добра. Поведя отпущенными мной плечами, Левенштейн улыбнулась и покачав головой каким-то своим мыслям, начала выкладывать из чугунной жаровни в судок голубцы.

— С собой возьмешь! — не терпящим возражений голосом твердо заявила она, — И не спорь со мной! Скоро некому тебя кормить будет! — вздохнула она. — А все, что ты сказал, я запомнила и все сделаю! — передо мной опять была та самая Левенштейн, которую я помнил по первой нашей с ней встрече.

В райотдел меня привез дежурный милиционер-водитель Вася Сустретов. Он живет где-то дальше и поэтому на обратном пути с ужина, подхватил и меня. Дежурный Аскер-заде прижимая плечом к уху телефонную трубку, что-то писал в журнале. Поскольку перед «кормушкой» дежурки толпились ПэПээСники с задержанными, я постучался в стеклянную дверь. Оглянувшись и увидев меня, Аскер-заде нажал на кнопку и замок отщелкнулся.

— Как обстановка? — поинтересовался я у дежурного, очень надеясь, что ехать никуда не придется. — Для следствия есть что-нибудь?

Сергей, отрицательно помотал головой и скосил свои иссиня-черные азербайджанские глаза на благоухающий голубцами газетный сверток. По тому, как он непроизвольно сглотнул слюну и покраснев, застеснялся, я понял, что парень еще не ужинал.

— Это тебе! — поставил я судок на стоявший слева от стола сейф, — Голубцы! Вкусные, тетка готовила. Там, вроде и хлеб был. Только не факт, что голубцы из говядины, — ухмыльнулся я вслух, прекрасно зная, что Аскер вполне себе русский азербайджанец и, что водку он закусывает салом.

Благодарно улыбнувшись, старлей мне кивнул и отпуская махнул рукой. Мол, иди, по твою душу пока ничего нет. Вдохнув воздуха временной свободы, я вышел из дежурки и пошел к себе на второй этаж. Мне было, чем заняться, утро и, соответственно, сдача дежурства не за горами и надо было привести материалы в божеский вид.

Кабинетная дверь открываться никак не хотела. Оно и неудивительно, с внутренней стороны в ней торчал ключ. Не нужно было быть мастером дедукции, чтобы понять суть проблемы. Мосье Каретников изволят культурно отдыхать. Именно об этом меня и предупреждала Иноземцева. По ее грустным повествованиям о толковом следователе, последний зачастую, «устав» на службе, домой не отбывал. Утром, проспавшись после крайней усталости на раскладушке и умывшись в туалете, он приступал к несению службы с нерастраченными на дорогу силами. Вот только утренняя атмосфера в кабинете, с ее слов, сильно страдала после таких ночевок.

Протолкнуть встречно торчащий ключ вовнутрь у меня не получилось и я начал стучать в дверь, перебивая доносящийся из кабинета храп. Поначалу вполне умеренно, а когда это не помогло, то громче. Потом я просто минуты три остервенело пинал дверь ногами. Поняв, что и это не поможет, я задумался. Выбивать дверь, чтобы потом ее ремонтировать, мне совсем не хотелось. Но и не войти в кабинет я не мог, там сейф, а в сейфе материалы, собранные за сегодняшние сутки. И эти материалы мне надо еще обработать.

Я наморщил ум и постарался вспомнить, а запирал ли я на шпингалет створку окна, после того, как в обед проветривал кабинет от отравляющего химвещества системы «Дымок»? Вроде бы не запирал, створка и без того плотно сидела в раме, а проветривать помещение приходилось по три раза на день. Еще раз обматерив алкаша-сослуживца, я подошел к коридорному окну. По торцу здания была примастырена противопожарная лестница с металлическими площадками на втором и третьем этажах. Как раз с одной из них и соседствовало окно моего кабинета. Если я не поскользнусь на перилах, то может быть мне и удастся втолкнуть створку окна в помещение.

Лезть на холодную стену второго этажа не хотелось. Но идти в дежурку и по-детски жаловаться на сослуживца, даже при том, что он алкаш и мерзавец, мне не хотелось еще больше. Открывая створку окна на площадку пожарной лестницы, я еще надеялся, что датчики на окне не бутафорские и сейчас сюда прибежит с пистолетом в руке помощник дежурного. И тогда получится, что я решу свой вопрос, формально не заложив сослуживца. Но не сложилось, нигде не зазвенела никакая тревога и никто не прибежал. Даже без пистолета.

Заглянув через перила вниз и с чувством глубокого удовлетворения увидев под окнами сугроб, я скинул шинельку и начал перебираться на толстую трубу под окном. Она мне показалась надежнее, чем покатый жестяной карниз. От перил до откоса окна было чуть больше метра. Я попытался втолкнуть створку окна левой рукой, не отрывая правую от перил. Рычаг был мал и ничего не получилось. Шипя матерные слова и перебирая в переполненном злобой мозгу кары, которым подвергну Каретникова, я мелкими приставными шажками передвигался влево. Добравшись до стыка створок, я начал осторожно пихать их вовнутрь. Сначала сдвинулась внешняя, а потом она толкнула и внутреннюю. Створки провалились вперед и мне навстречу пахнуло знакомым смрадом. По своей палитре амбре было небогатым, но очень ядреным. Пахло все тем же «Дымком», водочным перегаром и какой-то кислой едой. Непонятно было другое. Ожидаемый мной храп, да, он был. Но почему-то теперь он имел стереофонический эффект.

Окончательно проникнув в кабинет, я попытался оглядеться. Глаза уже привыкли к сумеркам и чары развеялись. Причина стереофонии оказалась банальной. Храпящих было двое. Один из них, как и ожидалось лежал бревном в углу на раскладушке, а второй самым наглым образом спал, развалясь на моем стуле и за моим же столом. Фиеста, трансформировавшись в безмятежную сиесту, роскошной не была. Однако две пустых бутылки беленькой вполне объясняли крепкий сон присутствующих. Грубо порезанная буханка хлеба, пустая банка из-под какой-то мелочи в томате и поллитровая склянка с остатками кабачковой икры. И полная-преполная пепельница окурков. У меня сжались кулаки, потому как пепельница и закусь находились не моем столе. Только теперь я пожалел, что внизу под окнами сугроб.

Решил, что буду бить присутствующих, пока они не перестанут мычать и включил свет, чтобы процесс был максимально контролируемым. Никакой реакции на вспыхнувшие под потолком двести ватт, со стороны отдыхающих не последовало. Пинать спящих мне все же не хотелось. Даже с учетом переполнявших меня чувств. Не закрывая окна, я сел в кресло. Для себя я уже твердо решил, что толковый следователь сегодня отработал в МВД СССР свой последний день. Теперь надо было просто придумать, как его уволить. Бесповоротно и навсегда. Второго мужика я видел первый раз в жизни.

Толковый следователь спал на спине с открытым ртом и с расстегнутой ширинкой. Я огляделся, но мокрых углов вокруг не обнаружил. Взяв со стола водочную бутылку, я сунул ее за пазуху коллеге. Подойдя к безмятежно откинувшемуся на стену незнакомцу, я оглядел его повнимательнее. Мужичок оказался с претензией на принадлежность к бомонду. В нагрудном кармане видавшего виды велюрового пиджака торчал уголок платка, а под воротником рубахи был повязан шейный платок. Свободный художник, значит, мать его за ногу…

Взяв графин, на треть заполненный водой, я тонкой струйкой вылил его весь на ширинку художника. Тот даже не пошевелился. Бить уже, точно, никого не хотелось и я опять начал думать. Чтобы навсегда очистить эти стены от скверны, нужен был скандал хотя бы средней громкости, но выходящий за пределы РОВД. Значит, если не мордобой, то тогда какой-нибудь другой срамной сыр-бор с последующим официальным разбирательством.

Я решительно переломил пополам свою дефицитную офицерскую линейку, которую так долго вылавливал в военторге. Сложив два целлулоидных обломка, я завернул их в обрывок от газеты-скатерти. Вытряхнув мусор из служившего урной цинкового ведра за окно, я поставил его в изголовье раскладушки. В это же ведро высыпал окурки из пепельницы.

Подпалив дымовуху, я притопнул открытый огонь и бросил ее в ведро, потом выключил свет и полез на подоконник.

Пока мы с Аскер-заде поднялись на второй этаж и подошли к кабинету, дым уже вовсю сочился из-под двери. Не задохнулись бы они там, пронеслось у меня в голове.

— Выбивай дверь! — заполошно шумнул я старлею, а сам рванул дверцу красного ящика на стене с брезентовым рукавом и огнетушителем внутри.

Дверь в кабинет подалась после второго или третьего удара плечом. Аскер влетел в дымную темноту, а я грохнул головой огнетушителя об пол. Точно зная, где отрабатывает взаимодействие щеки и раскладушки толковый следователь, я именно туда и направил пенную струю. Из угла раздался панический вопль и, если бы я не знал, что там находится Каретников, я бы никогда не поверил, что это он способен выдавать такие частоты. Аккуратно поставив в угол полупустой противопожарный сосуд, я кинулся распахивать окно. Мне не хотелось, чтобы это сделал Аскер, сам-то я потом обязательно скажу, что все шпингалеты были закрыты.

Сверху, сквозь дым пыхнула светом лампочка. Это оперативный дежурный наконец-то нащупал на стене выключатель.

В углу, под наполовину сложившейся раскладушкой, весь в пене сидел на полу толковый следователь и что-то растерянно верещал. Его менее подвижный друган так и остался на своем месте. Он сидел, по-прежнему откинувшись назад и хлопая глазами, надрывно кашлял.

— Что-ж вы, батенька, мне весь стул-то обоссали?! — громко укорил я импозантного мужчину с щегольским платком на шее и с наскрозь мокрой ширинкой, — Нехорошо!

Мужик удивленно опустил глаза на свою промежность и даже не совсем выветрившийся дым не помешал мне увидеть, как он покраснел.

— Бычок кто-то из них в ведро кинул, а там какой-то пластик валялся! — показал я дежурному ведерко с бычками и с обгоревшей газетой, — Пойду в сортир, воды наберу! На всякий пожарный случай! А то мало ли, вдруг тут опять что-нибудь возгорится! — опасливо высказался я Аскеру и пошел избавляться от улик.