Глава 22

— Скотина ты, Корнеев! — с блаженной отрешенностью на лице, удовлетворенно потянулась рядом некогда злобная и опасная самка. Еще совсем недавно злобная. Но по-прежнему все еще опасная.

Это теперь она выглядела довольной и даже насытившейся. Однако всего лишь какой-то час тому, увидев всполох ужаса на лице потомка Чингисхана, я, быстро обернулся и сам едва не обоссался. От неожиданности. Испугался я непреодолимой яростной ненависти, которая шаровой молнией летела в меня, испепеляя пространство. От входа в РОВД на нас с Вовой с неотвратимой стремительностью носорога надвигалась Эльвира Юрьевна Клюйко. Советник юстиции перла, не разбирая дороги и не обращая внимания на попадающихся на ее пути служителей внутренних органов. Те прыскали в стороны, как помоечные голуби из-под неведомо откуда выскочившей дикой кошки в прокурорском облачении.

— Бл#, да ну её на х#й! — побелевшими губами обреченно прошептал Нагаев, — Ведь знал же, что она не отстанет! — его плечи безвольно поникли, — Она мне на последнем допросе слово дала, что закроет, — в который уже раз пожаловался мне друг на это недоброе обещание Клюйко. Но к его чести, прочь бежать Нагаев не кинулся.

Причины появления в этом месте и в это время старшего следователя по особо важным делам областной прокуратуры, мне были неизвестны. Но вряд ли это как-то соотносилось с моим здесь присутствием. Значит, это случайность. Тем не менее, случайность эта, обернувшись публичным скандалом, уже через несколько секунд станет роковой. Для меня роковой. И, наверное, для Вовы тоже. Ему достанется прицепом. Эта баба, абсолютно точно, слетела с катушек и в данный момент себя не контролирует. И причиной ее безудержной ярости, приходится признать, скорее всего, являюсь я. Не Вова же! Его крови она напилась вдоволь еще во время многочисленных допросов и очных ставок с джигитами и с их предводителем Ягутяном.

Я ничуть не сомневался, что немногим позже, когда бешенная тетка придет в себя, она, чтобы не выглядеть на всю правоохранительную область взбаламошной дурой, найдет оправдание своей бабьей ярости. Причем такое, которое всех устроит. Но лично мне такое оправдание ничего хорошего не сулит. Она, просто, к уже имеющемуся, накопает на меня еще чуток дерьма и вполне обоснованно закроет меня в чулан. Поводов для этого надзирающему органу я надавал предостаточно. И это тоже надо признать со всей объективной определенностью. Уж чего-чего, а погарцевал-то я от души и тут ничего не попишешь...

Взбесившуюся Эльвиру надо было срочно чем-то отвлекать. В данном конкретном случае, самым лучшим выходом был бы удар по её голове резиновым молотком рихтовщика. Но молотка сейчас при мне не было. Ни резинового, ни обыкновенного. Стало быть, опять надо импровизировать. И я шагнул навстречу сумасшедшему локомотиву.

Обхватив покрепче стремительно налетевшую на меня женщину, я немного опрокинул ее назад. Воспользовавшись ее секундным замешательством, впился поцелуем в что-то мне орущий и злобно перекошенный рот. Через мгновение прокурорская самка начала дико рваться из моих рук, но я вжал ее в себя изо всех сил, со страхом думая только об одном. Не обглодала бы она мне губы в приступе ярости и не откусила бы язык. Не обглодала и не откусила. И не от доброты, я думаю, а от бескрайней растерянности, и от абсурдности происходящего.

— Намёки излишни, душа моя! Люблю тебя больше жизни! Готова ли ты стать матерью?

Все три фразы я выдал очень быстро, в упор глядя в глаза, рвущейся из моих рук на свободу особо важной следачки. Правую ногу я на всякий случай подсогнул в колене, чтобы ею максимально защитить свои яйца от ударного на них посягательства со стороны областной прокуратуры.

После озвученного мной вопроса, попытки вырваться существенно ослабли. Выпученные глаза Эльвиры Юрьевны свидетельствовали, как я полагаю, не о её раздумьи над моим предложением, а о её крайнем изумлении. Пускать на самотек положительную динамику предотвращения катастрофы мне не хотелось, и я опять приник к губам безумной прокурорской тетки.

Клюйко еще больше обмякла и быть покусанным я уже почти не боялся. Меня беспокоило другое. Целуя областную прокуратуру в лице Эльвиры Клюйко, все же бдительности я не утратил и, кося глазами по сторонам, наблюдал, как милицейские, не исключая и Нагаева, изображают мороженных судаков. Надо было уже побыстрее завершать этот эпатажный экспромт и валить отсюда куда подальше. Желательно вместе с Эльвирой Юрьевной. Оставить ее здесь, растерянную после произошедшего, да еще в обществе охеревших милицейских зрителей, будет для меня чревато. И чревато уже не посадкой в чулан, а вульгарным и беспощадным мордобоем в самое ближайшее же время. А еще у нее в сейфе лежит ее табельный ПМ, который ей положен для постоянной носки. Так что надо ее срочно куда-то уводить, покамест она еще в прострации.

— Пойдем отсюда, душа моя! — приобнял я за талию зависшую прокурорскую и повел ее прочь от РОВД. Офигевшая следачка покорно подчинилась, не воспротивившись ни тому, что приобнял, ни заданному мной направлению.

Первый же легковой автомобиль послушно прижался к бордюру, когда я жестом указал ему остановиться. Ментовской мундир, вкупе с прокурорским, сработал безупречно. Скомандовав водителю ехать по моему адресу, я взял за руку мадам Клюйко. Мне надо было контролировать ее поведение хотя-бы еще минут двадцать. Не дай бог, если она придет в себя на буйной ноте.

— Куда мы едем? — с усталой раздраженностью поинтересовалась Эльвира, когда мы уже проехали пару кварталов.

— Не волнуйся, душа моя, тут совсем рядом! — постарался успокоить я свою спутницу, — Я знаю, ты ведь кофе любишь? — повел я общение в сторону от заданного вопроса.

Эльвира в ответ лишь промолчала и отвернулась к боковому стеклу. Но руку не отняла. Протянув удивленному водиле трояк, я помог выбраться из машины даме. В лифте мы тоже ехали молча. Также безмолвно вошли и в квартиру. Слов и дальше почти не было.

И вот они, эти самые первые благодарные слова после, как мне казалось, душевного и примиряющего соития. Я попытался вспомнить что-то похожее за обе жизни, но так и не смог. Впервые, после вполне себе качественного проявления мной интимной благожелательности по отношению к женщине, меня оценили таким сомнительным эпитетом. При этом, не сообщив мне обо мне ничего такого, чего бы я и сам о себе не знал.

— Что не так, любимая? — лениво поинтересовался я, обняв прижавшуюся ко мне Эльвиру, — Ты только скажи, а уж я постараюсь тебе понравиться…

Бессонная ночь все-таки сказывалась и после интенсивных упражнений мне сейчас очень хотелось подремать. Но рассудок подсказывал, что обещанный кофе и опцию «поговорить», следует все же включить в ближайшие полчаса.

— Ты уже постарался! — со вздохом произнесла моя новая постельная соратница, — Скажи пожалуйста, зачем ты наши с Талгатом отношения разрушил?

Насупленная прокурорская барышня, приподнявшись на локте, нависла надо мной. Эльвира пристально рассматривала юношескую простоватость на моем лице, которую я добросовестно и очень вовремя состроил.

— Довольно-таки оскорбительны такие ваши слова, Эльвира Юрьевна! — добавил я обиды в искреннее выражение своего лица и в не менее искренний голос, — При моих-то чувствах!

— Чего ты мне тут лепишь! — моментально возбудилась неглупая прокурорская женщина, — Какие еще на хер чувства! Я почти в два раза старше тебя! Чего ты из меня дуру-то делаешь?! — сверкая глазами, рассерженная Эльвира вскочила и уселась на постели сбоку от меня.

Что-ж, действительно, что-то увлекся я, не та это барышня, с которой можно поупражняться в сарказме. Скосив взгляд на сидящую в позе лотоса грозу ментов, я увидел то, что меня напрочь отвлекло от психоанализа. Отчетливо почувствовав, как укрывающее меня одеяло, где-то там ниже встает шалашом, я рывком потянул на себя объект своих недавних искрометных шуток. Одновременно правой ногой я отбросил с себя одеяло на пол.

Опять сработал эффект неожиданности и переваливаясь через меня, особо важная Эльвира сомкнуть ноги не успела. Возмущаться содеянным мною она не стала. Вернее, тоже не успела. Приземлившись своим причинным местом на мой указующий перст, токмо пискнула и удивленно вытаращилась. А я сделал вид, что именно этот снайперский бильярдный трюк мною и замышлялся. На какое-то время нам опять стало не до разговоров. И, уж тем более, не до взаимных попреков.

— Сволочь ты, Корнеев! — сообщила мне мокрая от своего и моего пота Эльвира Юрьевна, — Развратный подонок и малолетний мерзавец! — часто дыша, присовокупила она, прерывисто пыхтя мне куда-то в ухо.

— Я знаю, любимая, — тоже через дыхание согласился я, — Ты только слезь с меня, тяжело мне от твоих обвинений! — запыхавшись после длительных скачек, держать на себе четыре с половиной пуда роскошного прокурорского тела было затруднительно.

Отлежавшись и постепенно придя в себя, мы встали, и пошли в ванную. Пока я выбирал в шкафу полотенце для подруги, она уже во всю плескалась под душем.

— А чего своей «Флореной» не воспользовался-то? — кивнула на торчащий вместе с бритвенным станком из стакана тюбик Эльвира, — Не боишься, что я залечу от тебя? — теперь уже она взялась меня троллить.

— При чем же тут «Флорена», душа моя?! — удивился я, — Это крем для бритья, я им бреюсь! — пожал я плечами, — А залетишь ты или нет, так это уж, как судьба распорядится.

— Погоди! — опустила душ и подозрительно прищурилась Эльвира, — Ты же сам говорил, что этим, — она ткнула пальцем в тюбик, — Что этим предохраняться можно?!! Сколько-то там засунуть и ни заразы, ни нежелательной беременности не будет! Говорил ведь?!

— Эля, душа моя, мне кажется, что ты меня опять с кем-то путаешь! — с укоризненной печалью на лице и такой же печалью в голосе покачал я головой, — Ты ведь взрослая и даже в какой-то мере образованная женщина! В областной прокуратуре работаешь! Ну подумай сама, — я взял в руки упаковку с «Флореной», — Нормальные люди с этим бреются, а ты — «зараза, нежелательная беременность», да еще «в себя засунуть»! Вот, что за народ эти женщины! — осуждающе пожал плечами я, — Лишь бы что-то в себя засунуть!..

Я вздохнул и опять покачал головой. Потом положил тюбик на полку и протянул мокрой любительнице сомнительных новаций свежее полотенце.

— Пойдем, любимая, кофе пить! — вздохнул я, грустно улыбаясь, — И не слушай ты больше никого, и не засовывай в себя что попало! Ты, если что, сразу меня спрашивай, а уж я-то плохому порядочную женщину не научу!

— Мерзавец! — взвизгнула стоящая передо мной в ванной мокрая и голая Клюйко, — Ты же сам… Вот же скотина! Не смей меня дурой выставлять! — она направила на меня душ, но уже через мгновение, согнувшись, начала хохотать, — Светка дура… Она ведь поверила! Накупила этого дерьма и предохраняется…

Еще раз пожав плечами, я полез к ней в ванну. Идти пить кофе, не произведя омовения после интенсивных постельных игрищ мне не хотелось. Отобрав у смеющейся Эльвиры лейку душа, я потянулся за мылом.

На кухне мы задержались. Стоило заглянуть в холодильник за сливками и увидеть продукты, как вдруг оказалось, что мы оба хотим есть. Предлагать приличной женщине магазинные пельмени я не рискнул. Пропущенные через мясорубку и залепленные в тесто сиськи-письки-хвост, могли быть восприняты моей легкообидчивой гостьей, как очередной недружественный выпад с моей стороны. Но и на приготовление борща я тоже не отважился. Потому как слишком долгая это процедура. Нарезав в четыре руки все, что было из колбасных запасов, хлеба и сыра, мы сели за стол. Оказалось, что Эльвира Юрьевна обладает завидным аппетитом о совсем не обладает стеснительностью в плане проявления этого аппетита. Пришлось опять лезть в холодильник за яйцами и молоком. Омлет из почти десятка яиц примирил нас уже окончательно.

— А ты чего в Советском делала? — задал я вопрос, поглаживая по плечу примостившуюся в моей подмышке Эльвиру.

— Ничего не делала, — возложив на меня согнутую в колене ногу, ответила она, — Не добралась я до Советского, я вас с Нагаевым увидела, — и вздохнула, — Хотела выемку в БХСС у Пивоварова произвести. А тут ты! Но ты об этом пока не болтай! И вообще, я убить тебя хотела за то, что ты мою личную жизнь разрушил! Мерзавец!

— Как скажешь, душа моя! Не буду болтать! — сквозь дрему согласился я, — И про то, что мерзавец, тоже никому не скажу! Я тебя готов во всем слушаться, ведь это ты у нас главная!

— Гад ты, Корнеев! — равнодушно сообщила мне Клюйко, — Ты, что, совсем меня за дуру держишь?! — она через прищур длинных ресниц вопросительно посмотрела на меня.

— Заметь, любимая, не я это сказал! И хоть за дуру я тебя не держу, но и в этом твоем утверждении спорить с тобой не смею! — перехватить руку Эльвиры я не успел и потому замер, ощутив, как железная длань правосудия сгребла мои причиндалы в горсть…

— Любимая, а давай, поцелуемся? — как можно приветливее предложил я особо важному работнику прокуратуры, обладающему поистине стальной хваткой. И длинными ногтями.

Лобызаться с Эльвирой Юрьевной пришлось долго. И дело даже не столько в том, что она страсть, как любила целоваться. А в том, что все это время она просто не разжимала свои сильные когтистые пальцы..

— Ты зачем Талгату наплел про то, чего между нами с тобой и не было? — испросила у меня мадам Клюйко, лениво рисуя на моей груди наманикюренным коготком известные только ей иероглифы.

— Эля, вот тебе крест! — я не совсем по-комсомольски, но зато очень истово перекрестился, — Ничего я ему про нас с тобой не говорил! Ни про то, что между нами было и уж, тем более, про то, что будет. Я ему всего-то и сказал, что тебе не понравилось, что я храплю во сне, — я скосил глаза и увидев, что Эльвира спокойна, осторожно добавил, — И еще сказал, что научил тебя от триппера и беременности предохраняться. Но мы-то с тобой знаем, что это была просто шутка. А, что храплю, так ты мне сама говорила, что возмущена этим обстоятельством! Разве что-то не так, Эля? — я изо всех сил старался натурально изображать придурка. Но, похоже, что переиграл.

Однако, несмотря на разоблачение моей неискренности, тяжелых санкций со стороны областной прокуратуры не последовало. Я удостоился лишь еще одного любопытствующего взгляда умных глаз и только.

— Скотина ты, Корнеев! — с хрустом потянулась намытая и накормленная, и, наверное, оттого добродушная Эльвира Клюйко, — Я, кстати, примерно все так и предполагала, когда мне Ахмедханов на твои коварные интриги жаловался. Просто мне тогда поверить было трудно, что такой маломерок, как ты, нас, двоих взрослых и умных людей так ловко сумел лбами столкнуть. Ты вообще, кто такой, Корнеев Сергей? — взяв мою голову в ладони, повернула меня к себе лицом Эльвира.

Изображать наивного и честного идиота, глядя в глаза этой волчице по особо важным делам было трудно. Даже мне прежнему. Одно дело дурить пусть, хоть матерого мужика-опера и совсем другое, водить за нос такую вот прожженую самку-следователя. Если логике мужика еще как-то можно противопоставить свою, более изощренную логику, то обмануть чуйку натасканной хищницы невозможно. Поэтому через несколько секунд гляделок я, преодолевая не шибко активное сопротивление, взгромоздился на надзирающий орган сверху и протиснувшись между ног, занялся смычкой двух правоохранительных систем на практической основе.

Проснулся я около семи часов вечера. В квартире пахло борщом. Настоящим украинским борщом, который умею варить только я сам и еще его очень хорошо готовят в ресторане «Старое мисто» на Подоле в Киеве. Но после четырнадцатого года дорога в Киев стала мне заказана и с тех пор настоящий борщ варю себе только я сам. И то очень редко. Ибо долго и лень. А сегодня ему и вовсе взяться было неоткуда. Во-первых, потому, что необходимых продуктов в доме не было, а во-вторых, сам я не лунатик.

Дабы не сломать остатки неотбитых мозгов, и удовлетворить любопытство без занудного применения дедукции, натянув трусы, я вылез из-под одеяла и шлепая босыми ногами, отправился на кухню. Там меня встретили две пары женских глаз. И, если одни меня, после трех недавних сеансов активного знакомства не смутили, то перед вторыми в трусах я еще не дефилировал ни разу. Хорошо, что еще не поленился их одеть, подумалось мне, перед тем, как я поздоровался.