Глава 23

Надев штаны с рубашкой, я, подумав, натянул и носки. Будь эти женщины каждая по-отдельности, я бы с ними не заморачивался. Но мне не хотелось, чтобы они чувствовали неудобство друг перед другом из-за этой моей расхристанности. После приведения своей наружности в относительный порядок, я пошел назад, на кухню. К дамам.

У окна, с чашкой в руке стояла Эльвира. С точно такой же чашкой, наполовину наполненной чаем, за столом сидела Пана Борисовна.

— Здравствуй Серёжа! — еще раз поздоровалась она со мной, — Как ты, отдохнул? — участливо поинтересовалась она, оглядев меня.

Я попытался распознать в её словах подвох и не услышал ничего, что на него бы указывало. Тетка действительно спросила о том, что ее беспокоило.

— Выспался, — ответил я, и потянулся к шкафу с посудой, чтобы и себе налить чаю.

Но не тут-то было. Быстро поставив свою чашку на подоконник, Эльвира опередила меня и занялась наполнением моего персонального сиротского бокала, почти полулитровой ёмкости, который достала с полки. Сначала из заварочного чайника, потом из эмалированного, который сняла с плиты. Сахара она мне насыпала тоже собственноручно. И бокал подала только после того, как размешала в нем сахар. Заботливая, сразу всем понятно. Хотя и удивительно до невозможности. Интересно, наедине она также вокруг меня суетилась бы?

Проделала моя подруга все это, не глядя ни на меня, ни на Левенштейн. Очень спокойно и, я бы даже сказал, с достоинством. Не знай все трое, что Эльвира здесь не хозяйка, можно было бы подумать, что я ейный любимый супрух на протяжении многих счастливо прожитых лет.

— Он после суточного дежурства, — сообщила она Пане Борисовне, оправдывая, очевидно мою утомлённость и нужду в постельном отдохновении.

— Я понимаю, — одобрительно и без малейшей тени сомнения или иронии кивнула тетка, мельком мазнув взглядом по голым ногам моей прокурорской подруги.

— Спасибо, Элечка, тебе за угощение! — тётка отставила пустую чашку в сторону, — Умеешь ты хороший чай заваривать! Редкость нынче это. — А ты, Сергей, будь добр, проводи меня пожалуйста! И не беспокойся, корреспонденцию я уже забрала. — Левенштейн поднялась и направилась в прихожую.

Дождавшись, когда она обуется, я помог ей надеть пальто и следом быстро собрался сам.

— Хорошая она, — произнесла Пана Борисовна, взяв меня под руку, когда мы вышли из подъезда. — Одно плохо, старше она тебя намного. Сильно намного! — тётка внимательно посмотрела на меня сбоку, не скрывая неодобрения во взгляде.

— Что-же тебя, Сережа так на женщин в возрасте тянет? — опять взглянула сбоку на меня Левенштейн, — Тебя, что, молодые девушки совсем не интересуют?

— Интересуют! — почти раздраженно и громче, чем следовало, ответил я тётке, — Только глупые они. А с Эльвирой так уж получилось. Не подружись я с ней, она бы меня посадила. Она в прокуратуре работает. В областной, — не постеснялся открыться я тётке в своей сексуальной корысти к Клюйко, — Наверное, посадила бы.

— Не все ж мне к вам за помощью бегать! — уже с вызовом посмотрел я в глаза Пане Борисовне после паузы.

В ответ та еще раз взглянула на меня, но промолчала.

— Ладно, Сережа, тебе виднее, что и как. Ты поступай как знаешь. Да. Я, что приходила-то, вручили мне этот бюст. Такой, как ты и хотел. Из бронзы. На кафедре он. Ты уж сам, пожалуйста, его забери, мне его не донести, тяжелый он.

Тётка остановилась и взяла меня за пуговицу, рассматривая её и не поднимая на меня своих глаз-маслин. Точно таких-же, как у Соньки.

— Ты, Сережа, эту Эльвиру не обижай! Она к тебе хорошо относится и ничего плохого она бы тебе не сделала. Жаль, что разница у вас в возрасте слишком большая! — Левенштейн с сожалением покачала головой и пошла в сторону остановки.

Ленин и Ахмедханов

Ближе к обеду, после общих политзанятий в ленинской комнате, личный состав РОВД разошелся добирать знаний по подразделениям. Следствие, привычно расселось в кабинете Данилина. Кроме меня. Я стоял как школьник и преданно смотрел в недобрые карие глаза Ахмедханова, который вот уже минут десять откровенно чморил меня. Огрызаться сейчас и заведомо нарываться на взыскание, было не в моих интересах. Данилин безучастно курил, меланхолично посматривая в окно.

Коллеги молчали, время от времени поглядывая на меня. Кто-то с сочувствием, но в большинстве своем равнодушно. И те, и другие радовались, что не на них в данный конкретный момент сосредоточилось внимание руководства. Некоторый намек на участие мне привиделся со стороны старшего следователя Алдаровой. Но Ирина Витальевна была из подчиненных Талгата Расуловича и к её сочувственному взгляду я отнесся без доверия, а потому и без особой душевной благодарности.

Повод для экзекуции Ахмедханов выбрал самый что ни наесть надуманный. Кого-то из райисполкомовских чиновников средней руки я вызвал повесткой к себе в кабинет. Чиновник был невелик саном и даже исполком был не нашего района.

Но, по мнению Ахмедханова, я был неправ, проявив явное неуважение к представителю советской власти. Вместо того чтобы оторвать задницу от стула и самому со всем своим уважением метнуться к занятому человеку.

— Талгат Расулович, он у меня свидетелем по делу проходит, я же строго по закону действовал, в порядке статьи УПК — попытался отбрехаться я.

— Большим начальником себя почувствовал, а, Корнеев?! Тебе погоны не жмут? Это тебе не забулдыга какой-нибудь и не уголовник, тут разумно закон применять следовало.

Шерсть на моем загривке начала дыбиться, восставая против здравого смысла и инстинкта самосохранения. До печенок уже достал этот басурманин!

Но я ничуть не сомневался, что, если сейчас пойду с ним на открытый конфликт, Данилин будет на его стороне и фиг его знает, чем мой афронт для меня же и закончится.

— Законность, Талгат Расулович, не может быть калужской или казанской, законность, она у нас одна — она советская. И потому для всех она единая, — решил я прикрыться основоположником.

После лифтовой эпопеи, изнывая месяц в больнице и не имея доступа к телевизору, я многократно перелистал неполную подшивку "Советской милиции", изрядно подковавшись в политграмоте. Чтобы иметь хоть какое-то понимание о новой советской родине, читал я вдумчиво. Фраза неудавшегося картавого адвоката запомнилась мне почти дословно. К моему счастью, пока-что помнил я и сноску, откуда она, эта фраза.

— Ты, Корнеев, давай тут не умничай и глупости не болтай! Про закон он вспомнил! — снова вызверился на меня Ахмедханов, простодушно заглотив наживку.

Он еще только договаривал последние слова, а я уже абсолютно точно знал, что на этом моя унизительная порка закончилась. А у самого Ахмедханова прямо сейчас начнётся кромешный ад. Игра опять пойдет только в одни ворота. Но теперь эти ворота будут не мои.

— Вы, Талгат Расулович, отчаянной смелости человек! — восторженно заблажил я, хищно улыбаясь майору, — Видел я отчаянных, но вы всех переплюнули!

— Чего? — вылупился он на меня с недобрым, но искренним черноглазым изумлением, — Ты чего несешь, Корнеев?

— Да так, ничего. Просто до вас, товарищ майор, Владимира Ильича Ленина глупцом, да еще вот так прилюдно, обвел я взглядом присутствующих, никто еще не называл, — продолжал иезуитствовать я.

— И как только вас на службу к нам в наше советское МВД пропустили с такими-то антиленинскими воззрениями? Да еще на руководящую должность поставили, — сокрушался я в полный голос, — Это-ж сколько голов теперь полетит?! — почти искренне ужаснулся я.

— Корнеев! — хлопнул по столу рукой, очнувшийся от созерцания заоконной мартовской действительности Данилин, — При чем тут Ленин? Ты чего?! Ты охренел? Талгат Расулович ни единого слова про него не сказал. Да и не мог он ничего плохого про Владимира Ильича сказать, Талгат Расулович сам член партии, — начальник районного следствия привел, как ему казалось, железобетонный по непробиваемости аргумент.

— Конечно, он член, кто ж спорит. Он-то член, да вот только я-то мозг, Алексей Константинович! — продолжал я резвиться, — Мной только что были процитированы слова Владимира Ильича Ленина о единой советской законности, том сорок пятый, страница сто девяносто восьмая, а вот этот вот, как вы его нарекли, член, — я небрежно кивнул в сторону багровеющего Ахмедханова, — назвал их глупостью. Разве не так, товарищи? — строго оглядел я находящихся в прострации коллег, — Надеюсь, никто из присутствующих не осмелится покрывать антиленинских высказываний майора Ахмедханова?! — я еще более строгим взглядом поочередно оглядел каждого из коллег. Советские следователи прятали глаза, как обосравшиеся на прогулке детсадовцы из старшей группы.

Все присутствовавшие товарищи молчали. Зуева тоже молчала. В ее распахнутых глазах я видел сострадание к глупому котенку, который, не видя ничего вокруг, бежит под колеса самосвала. И только Алдарова, скаля свои желтые прокуренные зубы, радостно переводила взгляд с Ахмедханова на меня, потом на Данилина и обратно на меня. Порождая тем самым во мне смутное и пока еще непонятное подозрение, что главным бенефициаром этого шоу будет именно она.

— Так! — еще раз хлопнул ладонью по столу Данилин, — Хватит! Все по рабочим местам!

Наш начальник дураком не был. Он наверняка почувствовал опасность в нетипичном поведении сопливого лейтенанта, поднявшего хвост на его матерого зама. Но глубины происходящего Данилин все равно пока что не осознавал. И о том, как далеко я готов зайти, он мог только догадываться. А потому умный начальник принял единственно верное для себя и Ахмедханова решение в этой ситуации — он разогнал личный состав по норам.

Народ покорно, но без обычного энтузиазма потянулся к двери. Судя по заинтересованному оживлению, "процессуально-независимые лица" уже начинали получать удовольствие от происходящего. А тут их попросили на выход. И только Ахмедханов остался сидеть на месте. Кажется, только сейчас до него начал доходить смысл произошедшего.

Я тоже не торопился выходить, ожидая от Алексея Константиновича фразы: «А вас, товарищ Корнеев, я попрошу остаться!». Но приглашения остаться так и не последовало, и я вышел вслед за остальными.

В коридоре меня обступили Зуева, Алдарова, Олег Дубовицкий и еще кто-то. Большая часть коллектива тоже уходить не спешила, но созерцала меня из партера, благоразумно стоя чуть поодаль.

— Ну ты, зверь, Серега! Уважаю! — Олег хлопнул меня по плечу.

Стоящий в трех шагах Пичкарев скривился. К его желудочной язве прибавилась еще одна проблема — зреющие неприятности у его покровителя Ахмедханова.

— Да подожди ты со своим уважением! — Зуева оттолкнула Дубовицкого. — Сергей, зачем? Ты понимаешь, что теперь с тобой будет? Талгат тебе этого никогда не простит! — причитала Лида, глядя на меня как на скорбного умом, но все же любимого ребенка, зачатого ею при так и не выясненных обстоятельствах.

— Да ни хрена ему не будет! — не понижая голоса, встряла в разговор Алдарова, — Это Корнеев теперь банкует, а не Ахмедханов. И, если Сергей захочет, то Талгат в момент с волчьим билетом из милиции вылетит.

Желтозубая Алдарова весело подмигнула мне небрежно подкрашенным глазом и, хохотнув, бодро зашагала к своему кабинету.

Боковым зрением я отметил, что греющий уши Пичкарев посмурнел еще больше. А и хорошо, ведь он, все здесь услышанное, обязательно передаст своему шефу. И оптимизма тому это сообщение не добавит. А нехер мне нервы мотать без всякой на то причины. Будут теперь знать, как с дураками связываться.

— Пойду работать, — буркнул я и протиснулся между Лидой и Дубовицким, направившись в свой конец коридора.

Отступление

Вместо обеда они сидели в кабинете начальника следствия.

— Ну что, Талгат, доигрался? Ты чего Корнеева взялся дрочить на каждом шагу? Я ведь просил тебя! Еще тогда, после того, как ты на него кинулся, просил!

Данилин произносил слова ровным, бесцветным голосом. Но его подрагивающие пальцы, разминающие очередную сигарету и белые пятна на скулах выдавали крайнюю степень раздражения.

— Имей в виду, если партбилет отберут, то и в органах тебя не оставят. И нам с Дергачевым соли с перцем под хвост насыпят по первое число. Ты с Корнеевым бабу поделить никак не можешь, а нам-то с Дергачевым за что такая радость, а, Талгат?

Данилин недобро посмотрел на понурого заместителя.

— Да причем тут баба, Константиныч! И что я не так сделал-то? — поднял глаза на шефа Ахмедханов.

— Этого наглеца если не обломать, так он на шею сядет. И другие, глядя на него. Кто ж знал, что этот гаденыш Ленина наизусть знает? Ты вот, знаешь? И я не знаю! Это вон замполиту делать не хера! Да и то, вряд ли он Ленина читает, — кипятился зам.

Рассуждал Талгат вобщем-то логично. Но легче от этого не становилось. Кому нужна эта логика, если в стране развитого социализма во вверенном тебе подразделении Ленина глупцом назвали. В его, Данилина, присутствии. Да еще при полутора десятках подчиненных. Тут уже не Ахмедханова спасать, тут свою задницу сберечь бы.

— Слушай, Константиныч — со вспыхнувшей надеждой вскинулся зам, — А может туфтит этот сучонок, может, не говорил Ленин таких слов?

— Не туфтит, я проверял. Всё там верно. И том, и страница. У замполита полное собрание сочинений. Ты сходи, если хочешь. То-то он удивится. Впрочем, скоро он и так удивится.

Данилин усмехнулся и нервно скривился.

— Ведь это он, это тебя, антиленинца, прошляпил. И аттестацию тебе на майора, и на должность, тоже он подписывал.

— Ты думаешь, Корнеев дальше попрет? — хмуро задал риторический вопрос Ахмедханов.

И тут же сам себе мрачно ответил.

— Да конечно попрет, чего ему теперь стесняться, при таких-то козырях. Вот же сука! — стукнул кулаком по столу донельзя расстроенный зам.

— Думать надо, крепко думать, — Данилин прикурил следующую сигарету. — После вечерней оперативки переговорю с Корнеевым, а пока пусть успокоится. Из твоих не потечет?

— В Пичкарёве я уверен. Алдарова, сам знаешь, ненавидит меня, считает, что я ее обидел. Остальные.., — Ахмедханов задумался.

— А хрен их знает, если сверху не надавят, может и не потекут.

— Ладно, иди. И вот что, Талгат, ты Корнеева больше не трогай. Совсем не трогай. И даже не смотри в его сторону. Ты меня понял?

Ахмедханов согласно кивнул.

Крах Ахмедханова.

В 18-00, вместе с остальными следователями я зашел в кабинет Данилина. Ахмедханова не было. Оперативка проходила как обычно. С той лишь разницей, что начальственного мата было совсем немного и в целом все было гораздо спокойнее, чем обычно. Данилин, сильно не придираясь к мелочам, наезжал на нерадивых подчиненных только там, когда наехать действительно следовало.

Закончив с волокитчиками и разгильдяями, шеф распустил всех по домам, велев мне задержаться. Последней вышла Зуева, то и дело оборачиваясь, и глядя то на меня, то на Данилина глазами недоеной коровы.

Я поудобнее устроился на стульчике и приготовился к первой части Марлезонского действа. По моим расчетам, меня сейчас будут пытаться загнать под лавку. А когда это не получится, последуют взывания к моим лучшим человеческим чувствам.

— Сергей, ты чего сегодня утром устроил? Ты в нашем коллективе всего-то ничего проработал, а неприятностей от тебя уже столько набралось, что я начинаю сомневаться, а нужен ли мне в отделении такой следователь?!

Данилин с суровым видом смотрел на меня, очевидно ожидая оправданий и обещаний исправиться. Но я молчал, преданно глядя в глаза начальника. Облегчать ему жизнь я не собирался, пусть сам придумывает аргументы и изобретает психологические этюды.

— Я вижу, ты не хочешь признавать ни дисциплину, ни субординацию. Или, может, ты не понимаешь, что это уже не институт и, что здесь все по-взрослому? Ну так мы тебя поправим. Тебя сюда силой не загоняли, не хочешь служить, пойдешь народное хозяйство поднимать.

Тут, от такой пошлой демагогии мне некстати, а, может, и, наоборот, вполне кстати, вспомнился мой самый первый армейский замполит. Вспомнилась мне эта бородавка совсем не по-доброму, и я еще сильнее сосредоточился.

— Ты уже не студент и даже не стажер, ты офицер милиции и скидок на молодость тебе не будет, — совсем строго продолжил Данилин — Это я тебе не как начальник, а как старший товарищ говорю, — и, немного смягчившись, уже менее сурово посмотрел на меня строгий, но справедливый старший товарищ.

Ко всем этим этапам разговора мудрого зверя с глупым щенком я был готов, и мое лицо выражало полное понимание услышанного. Всем своим видом я давал понять старшему товарищу, что перебивать я не намерен и готов его слушать дальше.

Судя по промелькнувшей недовольной тени по лицу майора, на такой длительный спич он не рассчитывал и уже хотел бы послушать мои сбивчивые оправдания.

Я снова разочаровал Алексея Константиновича, еще больше выпучив глаза в его сторону. Почтительно, но по-прежнему молча.

— Сергей, я пока еще не докладывал руководству о твоей безобразной выходке. И Талгата Расуловича уговорил этого не делать. Но ты ведь понимаешь, что отреагировать на твой проступок я обязан? — опять заметно построжавший старший товарищ уже не скрывая суровости, глянул на меня.

— Понимаю, — решил я не баловать Данилина красноречием и опять заткнулся.

— Сергей, если ты извинишься перед майором Ахмедхановым и пообещаешь впредь вести себя как нормальный советский офицер и комсомолец, я постараюсь тебя прикрыть в этой ситуации. Но учти, это последнее мое предупреждение, — доверительно произнес старший товарищ, по-отечески глядя на меня.

Похоже, домашние заготовки и аргументация у начальства закончились. Не принимает меня всерьез старший товарищ, вот и поленился подготовиться к дрессировке как следует. Но надо признать, что и других забот у начальника следствия хватает. Если честно, я ему не завидовал.

Убедившись, что Данилин ничего мне больше не скажет, я начал излагать свои ленинские представления о жизни.

— Товарищ майор, я вас очень хорошо понимаю и полностью с вами согласен, — лицо начальника от моих слов просветлело и я продолжил, — Действительно, служба, это совсем не учеба и ответственность здесь другая. И с Талгатом Расуловичем, вы правы, как-то всё не очень хорошо получилось. Пожалуй, и тут вы правы, мне конечно-же придется перед ним извиниться. И я обязательно извинюсь! До понедельника время терпит? — спросил я шефа.

— Почему до понедельника? — насторожился старший товарищ, с явным неодобрением посмотрев на меня, — Завтра утром на оперативке извинишься да и дело с концом. Я уверен, Талгат Расулович тебя поймет.

И простит, машинально продолжил я мысленно. А в слух произнес:

— Согласен, Алексей Константинович, но я бы все-таки хотел сначала посоветоваться с товарищем Копыловым. С Евгением Геннадьевичем. Он мне теперь заместо отца. Опекает он меня, потому, как сирота я. Это заведующий общим отделом в горкоме КПСС, если вы не в курсе. Вы же, коммунист, товарищ майор и сами понимаете, кабы Талгат Расулович так неуважительно по Владимиру Ильичу не прошелся, я бы даже и не задумывался. Я бы сегодня уже извинился. Но согласитесь, Алексей Константинович, ситуация слишком уж нехорошая сложилась! Антиленинец и на руководящей работе в МВД! Как он на такую должность пробрался? Кто помог?

Я недоумевающим юношеским взглядом Павлуши Морозова попытался встретиться с глазами своего старшего товарища, но у меня ничего не получилось. Старший товарищ упорно от меня отворачивался. Что-ж, ладно, тогда продолжим.

— Но это ничего, Евгений Геннадьевич, он опытный партийный работник и наверняка лучше нас с вами разберется во всём произошедшем. Он мне так и сказал недавно, ты, говорит, Сергей, если вдруг что, сразу обращайся ко мне за советом в трудную минуту, — нагло блефовал я, бесстыдно поминая всуе опытного партийца в облпотребсоюзовской дубленке, при этом не забывая простодушно заглядывать в глаза старшего товарища.

Наверное, я опять увлекся и уже в который раз за последние дни переборщил с этим простодушием. По лицу Данилина я увидел, что он рассмотрел и понял некоторую мою неискренность. Его лицо затвердело, маска строгого, но справедливого дяденьки уступила место привычному отражению ума и начальственной жесткости.

— Чего ты хочешь? Жизнь Ахмедханову сломать? — Данилин прикурил сигарету и, выйдя из-за стола, подошел к окну. На меня он старался не смотреть пуще прежнего.

— Хочу спокойно работать. Я, товарищ майор, Ахмедханову ничего не должен. Куражиться надо мной он больше не будет. На то у меня есть свои прямые и непосредственные начальники. Это вы, Алексей Константинович, и Зуева! — тоже, уже напрочь выключив дурака, выстреливал я ему в спину четкие фразы.

— Тебе не нужно ходить к Копылову. И ни к кому по этому поводу тебе ходить не нужно. И будет лучше, если ты забудешь об этом инциденте. А Ахмедханов тебя оставит в покое, это я тебе обещаю! — Данилин повернулся ко мне лицом.

Наступил критический момент и бездарно слить достигнутое преимущество было бы обидно. Но я и не собирался ничего сливать. Для проявления такой глупости я был слишком стар. Очень стар. Суперстар.

— Ничего не получится, Алексей Константинович. Мы оба с вами знаем, что Талгат Расулович меня сожрет. Не сейчас, чуть позже, но обязательно сожрет. А вот нехорошая информация про сегодняшнее и так обязательно уйдет из отделения. Даже без моего малейшего участия. Слишком уж много людей наблюдали это антиленинское безобразие, — при слове "антиленинское", старший товарищ дернулся, как от удара током.

А я продолжил.

— Ахмедханов мастер врагов наживать. Сдадут его. Вы же сами это понимаете, — конкретизировать относительно Алдаровой я даже не стал, рассудив, что эти бесхитростные пазлы он уже и сам сложил.

Данилин сверлил меня злым взглядом и молчал. Как бы он не переоценил мое желание поскандалить слишком громко. Судя по всему, он уже благоразумно переживал не столько за Ахмедханова, сколько за себя. Пока он не наговорил непоправимого и, соответственно, необратимого, я начал выдавать свои разумные предложения.

— Если Талгата Расуловича на партийном собрании накажут выговором за слабое знание ленинского наследия, а также за недостаточное применение ленинских принципов в руководстве подчиненными и он, в порядке самокритики, сам напишет рапорт о переводе в простые следователи, тогда я не пойду к Копылову, — я выдохнул длинную тираду-приговор.

Данилин вернулся на свое место и потянулся за сигаретами.

— Корнеев, в этом отделении я начальник! — закурив, произнес он, все также не глядя в мою сторону. — И ты у меня под ногами не путайся, на голову наступлю! — я понял, что карьера джигита посыпалась. Списал его начальник из своих замов. Как есть, списал! Я выдохнул.

— Товарищ майор, да нет у меня никаких лишних амбиций! Я вообще не рвался сюда, меня к вам из кадров городского УВД направили. Вы при желании в этом сами можете убедиться. И потом, Алексей Константинович, в чем моя вина? В том, что я не дал Ахмедханову себя гнобить ни за что? — доверительно обратился я к старшему товарищу с вопросами, на которые, впрочем, и не ждал ответов. Надо сглаживать концовку разговора, во врагах мне Данилин уж точно никак не нужен.

— Иди, Корнеев, устал я от тебя, — начальник опять смотрел в окно на сумрачную улицу.

Я покорно встал и зашагал к выходу.

Окончательный крах Ахмедханова.

— Талгат, ты не горячись, — терпеливо увещевал Данилин своего первого заместителя, — Ты сам говорил, что он не остановится. Не верит он, что ты про него забудешь, потому и условия такие выставил.

Данилин уже по второму кругу начинал обрабатывать Ахмедханова, который в силу своего характера и южного темперамента все еще никак не мог смириться с объективной реальностью.

— Константиныч, я к следующей осени на подполковника рассчитывал, зажимал своих, чтобы показатели поднять. С Рязанцевым из следственного Управления через людей отношения выстроил, меня бы поддержали в области! А теперь, что? Мне, майору, капитанская должность?! Как мне землякам в глаза смотреть? А как теперь мне по райотделу ходить?

Было видно, Ахмедханов на грани срыва и Данилин порадовался, что Корнеева нет сейчас в РОВД. Он сам видел в окно, как тот полчаса назад, выйдя из здания, направился к остановке.

— Не драматизируй, Талгат, никто тебя до рядового следователя не понизит. Побудешь пока старшим, а там время покажет. Не навсегда Корнеев у нас. Есть основания полагать, что ему карьеру строят, а значит в райотделе он не задержится. Поднимется в город, либо в область, — как мог успокаивал Данилин своего заместителя. Пока еще заместителя.

— Константиныч, у нас в отделе нет вакансии старшего, ты же знаешь! — больными глазами посмотрел на шефа Ахмедханов.

— Освободится вакансия. Скоро освободится, — отвернувшись, произнес Данилин. — Алдарова на твое место встанет, — добил он и без того потерянного Ахмедханов. — А чего ты, Талгат Расулович, хотел? Чем ты ей еще рот заткнешь?

Данилин, повернулся к вскинувшемуся собеседнику и уже совсем недобро посмотрел ему в глаза.

— Ты же понимаешь, что, если это дерьмо вылезет наружу, то весь райотдел наизнанку вывернут. И тогда ты уже не в старшие следователи пойдешь, и даже не в рядовые, ты в народное хозяйство пойдешь. Гайки крутить. Это, если, конечно, тебя туда еще возьмут! И вот после этого ты уже никогда не поднимешься, потому что тебя из партии выпрут. С громким треском выпрут. Ты ведь Ленина ругать вздумал. И не в пьяном угаре, а на совещании в моем служебном кабинете, да при всех моих подчиненных.

Данилин перевел дух.

— Ты начинай гордиться, Талгат! Скоро про тебя в Главном политуправлении МВД СССР знать будут. И министр про тебя узнает! По имени, по фамилии и даже по отчеству! И про наш райотдел, благодаря тебе он тоже узнает. Во всех подробностях!

Ахмедханов слушал, опустив голову.

— Тебе, Талгат, Корнеев самый достойный компромисс предлагает, — устало продолжил Данилин, — Сам сохранишься в системе и всех нас за собой не утянешь. И, если уж на то пошло, Талгат, то ты сам кузнец этого геморроя, на хрена надо было пацана до крайности доводить?

Данилин смотрел на Ахмедханова и испытывал смешанные чувства. По человечески его было жаль, да и заместитель он был удобный, грыз личный состав с огоньком, не из-под палки грыз, а с удовольствием. Но с другой стороны, из-за его бычьей тупости под топор попадали все. И он, Данилин, в том числе. Ведь просил же его, муд#ка, умерить пыл в отношении Корнеева.

— Слушай, Талгат, а может тебе на родину к себе перевестись, как все утихнет? Работу ты знаешь, глядишь и карьера поправится? — Данилин сел напротив Ахмедханова.

— Константиныч, там, на родине у меня денег не хватит даже на должность участкового. Все, что есть продам и все равно не хватит. Это здесь я большой человек и здешние земляки ко мне со всем уважением, а там меня никто не ждет. Не из того я рода, чтобы там карьеру с нуля делать, — склонил голову кавказский мавр, уже окончательно покорившись судьбе-злодейке.

Данилин облегченно вздохнул. Похоже, Ахмедханов постепенно осознавал правоту начальника и судя по всему, он уже смирился с неизбежным.

Второго скандала во вверенном ему подразделении, да еще за столь короткий промежуток времени ему бы не простили. И, тем более, ТАКОГО скандала.