Глава 12

В Волжский я прибыл к десяти утра. В коридоре под дверью в кабинет топтались двое. Штепсель и Тарапунька. Штепселем была высокая сухопарая бабка с поджатыми в нитку губами, а роль Тарапуньки исполнял важный кругломордый коротышка в форме старшего лейтенанта милиции. Милицейский был в портупее и в хромовых сапогах. И, судя по белому шлему на голове, бабку привез он на мотоциклете. Метод дедукции и мое приглашение на две персоны, переданное вчера через Тиунова на этот час, помогли мне определить, что это и есть тот самый ст. л-т Лыба В.А. И утратившая по причине утонутия трех гусей гражданка Коростелева Т.И.

- Жди здесь, – велел я Лыбе В.А., – А вы, Таисья Ивановна, проходите, мы с вами чайку попьем! – вежливо пропустил я в дверь мосластую старуху.

Бабка, затравленно оглянувшись на фуфлыжника в хромочах, серой мышью прошмыгнула в кабинет.

-Присаживайтесь, Таисья Ивановна! – подвинул я ей стул и налил в стеклянную банку с торчащим в ней кипятильником воды из граненого графина. Старуха Коростелева примостилась на стул и сложила на коленях руки.

Таких женских рук я не видел уже давно. Крестьянские руки, с большими натруженными за десятилетия смуглыми кистями. С бугристыми венами и узловатыми пальцами. Такие же руки были у моей бабы Фени. Которая за никчемные палочки трудодней половину своей жизни отработала в колхозе. Начиная от самой коллективизации и включая все военные и послевоенные годы. Попасть в колхоз ей «свезло» в ту пору, когда те, кто был никем и, вдруг став всем, отобрали у них с дедом мельницу. Ту самую мельницу, которую дед Егор построил своими руками. Не украл, не приватизировал и даже не купил. Сам построил. На ней он самолично потом и батрачил сам на себя. От утренней темноты и до ночной. Десять ребятишек надо было как-то прокормить. Батрачил, пока ее не отобрали повылазившие из грязной мыльной пены ленинской революции швондеры и шариковы. И то незначительное обстоятельство, что построил сам и муку молол тоже сам, для жаждущего справедливости быдла весомым аргументом никак не показалось. Видимо, понимание о справедливости у них было какое-то своё, особенное. Исходя из той же справедливости, краснопузые ублюдки, еще совсем недавно презираемые в селе за никчемность и беспробудное пьянство, заодно свели со двора и корову, оставив десятерых детей без молока. Из этих десяти детей деда Егора и бабы Фени выжили всего пятеро. Уже потом, став взрослым и глядя уже на своих ребятишек, я однажды подумал, что родни в нашем семействе должно было быть гораздо больше. Вспомнил и содрогнулся от жуткой мысли, каково это, хоронить детей? Своих детей… И как бы я поступил на месте деда Егора по отношению к раковым клеткам ленинского помета, убившим моих детенышей и заодно уничтоживших империю. Но дед, имея на руках оставшихся ребятишек, вырезать красную плесень не пошел. Он пошел по окрестным деревням рубить людям дома и прочие постройки, чтобы выжили оставшиеся пятеро. Одной из выживших, среди еще трех дядьев и тетки, была моя мама. Мне очень повезло, что она в живой пятерке оказалась. Такая вот совковая арифметика, с ее людоедской теорией вероятности..

Пока я раскладывал на столе лыбинский отказной, в банке весело забулькал кипяток. Отодвинув бумаги, я достал из стола кулек с пряниками и занялся приготовлением чая. Бабка равнодушно наблюдала за моими действиями и время от времени вытирала губы уголками выгоревшего красного платка, повязанного на ее голове.

- Угощайтесь, Таисья Ивановна! – придвинул я к ней стакан и пряники, которые, за неимением тарелок, я двумя равными кучками разложил на протокольных бланках.

Коростелева смотрелана меня с опаской. Ни к чаю, ни к пряникам она так и не притронулась, а только еще сильнее поджала губы. Отчего-то не верила мне бабка.

- Чегой-то ты, сынок, шибко добрый? Мне вон этот, – она кивнула на дверь в коридор, – Участковый-то наш, он мне сказал, что ты меня оштрафуешь.

До меня дошло, что старуха Коростелева настороже и ждет от меня подвоха. Похоже, что бабка подозревает меня в каком-то изощренном коварстве.

- Вона как! А за что же это, бабушка, я тебя штрафовать должен? – опешил я.

- Знамо за что, за то, что я милицию своими кляузами от работы отвлекаю! – назидательно пояснила мне бабка, посмотрев на меня, как на недоумка.

Ай да Лыба, ай да сын собаки! Раздолбай в портупее вдруг стал мне несимпатичен. Даже с учетом его креатива и отточенных формулировок про погибель гусей.

- Нет, бабуль, не за тем я тебя пригласил. Я спросить тебя хотел, тебе твою пропажу как лучше вернуть, гусями или деньгами?

- Что-то не пойму я тебя, сынок, – бабка опять опасливо оглянулась на дверь, – Нашлись, что ль мои гуси? – подавшись ко мне, спросила она шепотом.

- Твоих гусей, Таисья Ивановна, давно уже съели, а вот за то, что милиция их не уберегла, она тебе пропажу и возместит. Ну так что, ты гусями свой убыток примешь или деньгами?

Бабка окаменела, а я с удовольствием отхлебнул «купчика» и куснул пряник.

- Ты, бабушка, чай-то пей! И пряники бери. Хорошие пряники! Или ты, Таисья Ивановна, брезгуешь моим угощением? – изогнул я бровь.

- Да господь, с тобой, сынок! Чего ж мне твоим угощением гребовать-то? – старуха поспешно взяла стакан и потянулась за пряником, – Это я оробела маленько. С утра приперся этот аспид, поехали, говорит, бабка, в районную милицию, штрафовать тебя будем, чтобы впредь не лезла со своей ерундой! – Коростелева мелко захрумкала, перемалывая глазурованную выпечку.

С Таисьей Ивановной мы, не сильно торопясь, под второй стакан чая сговорились, что завтра утром они с аспидом Лыбой поедут на базар и закупят там трех гусей. Тех, которых она самолично выберет. Потом, на обратном пути они заедут сюда и мы с ней опять почаевничаем. А уж после всего этого она мне подпишет одну ерундовую бумажку. Проводив заявительницу до дверей и пожелав ей на прощанье здоровья, я пригласил в кабинет участкового уполномоченного.

Старший лейтенант без спросу усевшись на стул, независимо зыркал по сторонам и старательно делал на лице уверенность.

- Ну, что, фальсификатор, доигрался? – поинтересовался я без какой-либо эмоции в голосе. – Не ту ты профессию себе выбрал, Лыба, тебе бы на эстраду надо было подаваться, а ты во внутренние органы зачем-то проник.

- Чего, это на эстраду? – оскорбился старлей, – Я два года подряд второе место в райотделе среди участковых занимаю! И в этом займу. А, может, и первое! Я в Ленкомнате на доске Почета вишу!

- Это хорошо, что висишь, это тебе зачтется. Ты обязательно Тиунова попроси, чтобы он тебе все твои достижения в характеристике для суда указал, – посоветовал я. – Пока тебя прокурор за яйца не подвесил!

- Какого еще суда? Почему прокурор? – заерзал затейник Лыба, – На хрена мне характеристика?

- Характеристика, она, брат Лыба, всем подследственным нужна! – учительским тоном сообщил я ему истину, которую он и без меня знал. – А тебе, старлей, если по-хорошему, то их две потребуется. Одна с места службы, другая с места жительства. И желательно, чтобы обе они были до ужасного ужаса положительные. Ну это, конечно, если ты на условный срок спрыгнуть захочешь. Ты же, как я вижу, мужчина неглупый и в Тагил на ментовскую зону ехать не собираешься? – я с сочувственным интересом оглядел обладателя галифе и хромовых сапог.

- Да какая еще к херам собачьим зона?! Ты чего буровишь? Ты кто вообще такой? – с неожиданной стремительностью взвился со стула мордастый колобок.

Мотоциклетный шлем с кокардой, который до этого Лыба держал на коленях, с гулким стуком упал на пол. И хоть далеко шлем не откатился, поднимать его старлей не поспешил. Он стоял и, сверкая своими маленькими поросячьими глазками, прожигал во мне дырья. Это хорошо, что я не бабка и, что фамилия моя не Коростелёв, подумалось мне.

- Кто я такой, тебе уже Тиунов объяснил, – прибавил я голоса, – А если ты по тупости своей не понял, тогда слушай еще раз. Меня сюда своим приказом начальник УВД области направил, генерал-майор Данков. Буду я, Лыба, с вашими туфтовыми отказными разбираться. И решать, кто из вас, тупых фуфлыжников, выговора достоин, а кого прокуратуре скормить! – на ходу нахально импровизировал я. – А ты, придурок лагерный, видать, совсем дебил, если вместо почтительности ко мне, от которого твоя судьба зависит, еще орать на меня смеешь! Ох, разозлил ты меня, Лыба! Отдам тебя прокурору! Вот еще десять минут назад сомневался, а теперь решил, отдам!

Я зачем-то вспомнил свою очень давнюю армию и свою роту, в которой я, сам того не особо желая, неожиданно дослужился до старшины. Вспомнил зачем-то безобразные неуставные взаимоотношения. Без которых не всегда удавалось обойтись с шарящими под дурака военнослужащими срочной службы. А как вспомнил, так от души и грохнул кулаком по столу, и со всей дури гаркнул.

- А ну, сука, сел на место! Вот здесь они, твои два года за колючкой! И никакого тебе условного не будет, даже не надейся! – я еще раз прихлопнул рукой по тощей подшивке лыбинской писанины, но уже немного потише. Всплеск отчаянной борзости у очковтирателя моментально угас и он покорно плюхнулся на стул.

В дверь заглянул Тиунов, видать переборщил я с голосом или новодельные перегородки здесь слишком тонкие. Заходить он не стал, а только лишь вопросительно посмотрел на нас с Лыбой. Сзади, в сумерках коридора, над его плечами маячила любопытная бабкина голова в красном платке.

- Да вот, Александр Ильич, не понимает товарищ, в какое дерьмо сам попал и куда он за собой все руководство райотдела тащит, – попенял я Тиунову.

Было видно, что начальник Лыбы мало чего понял, но в том, что я действую в его интересах, он не усомнился. А интерес у него был самый, что ни на есть пиковый. Не вылететь со скандалом со службы и уйти на пенсию по выслуге.

- Ты с ним построже, Сергей Егорович! – то ли порекомендовал, то ли разрешил мне капитан и тихо прикрыл дверь.

- Так-то, брат Лыба, сливают тебя, сам видишь! Все обстоятельства против тебя. Ваш новый прокурор решил на ментах свою суровость всему району показать. Кого-то ему должны скормить, ты не первый год служишь и все сам понимаешь. И я так думаю, что лучше тебя на эту роль пока никого нет.

Старший лейтенант угрюмо молчал и даже его сапоги уже не так блестели.

- Так что вовремя ты с этими гусями вперся! Ну и угораздило же тебя! И мало того, ты эту бабку-заявительницу зачем-то пугать взялся. Да еще и мне до кучи нахамил. Не завидую я тебе, старлей! Ох, не завидую, – как бы между делом и машинально причитал я, раскладывая на столе крамольные лыбинские бумажки.

Квашнёй оплыв на стуле, старший лейтенант уже не скрывал своей грусти. Не крепок духом оказался специалист по бабкам и гусям. Совсем не крепок.

- И что теперь будет? – тусклым голосом поинтересовался графоман Лыба.

- А то ты сам не знаешь! Ваш Колмыков никого из своих оперов под снос не отдаст, они ему родные. А ты ему не родной. Чужой ты ему. Так что сегодня-завтра напишу заключение, а дня через три прокурор вынесет постановление о возбуждении дела. А там прокурорский следак примет его к производству и поднимет все твои отказные за год. Я думаю, там такая же блевотина окажется, как и здесь, – я брезгливо потыкал пальцем в лыбинское постановление. – Эпизодов у тебя будет выше крыши. Или я ошибаюсь? – мой вопрос Лыба счел риторическим и на всякий случай благоразумно промолчал.

Милицейский мотоциклист молча смотрел на свое рукописное произведение, лежащее на моем столе, как на ядовитую змею, со страхом и ненавистью.

Примерно понимая, в какую сторону сейчас крутятся в хитрой лыбинской башке шестеренки, я продолжил циничное запугивание сникшего бедолаги. Все же старуху Коростелеву мне было жальче, чем Лыбу и угрызения совести мне не досаждали.

- Через пару месяцев прокурор утвердит обвинительное заключение и направит дело в суд. А потом, чтобы покрасоваться, он наверняка сам заявится на заседание суда и, думаю, что лично поддержит обвинение. Иначе для чего он тогда весь этот балаган затеял?!

Я с зоологическим интересом оглядел впавшего в тоску старлея, который вместо того, чтобы искать выход из беды, стеклянными глазами уставился в пол и морозился. Чувствуя себя рекетиром из приснопамятных девяностых, я был вынужден продолжать вымогалово.

- И ты же понимаешь, Лыба, какой приговор суд тебе вынесет? - участковый обреченно кивнул, - То-то! Но я так полагаю, что дело будет не арестантское, так что не бзди, до суда ты на свободе под подпиской походишь, – успокоил я спеца по водоплавающим, окончательно добив его таким утешением.

Начисто утративший свой прежний гонор Лыба оторвал от пола взгляд и поднял на меня свои потухшие буравчики. Это уже был не тот Лыба, который полчаса назад вошел в кабинет. Надо признать, что бабка Коростелева оказалась намного крепче старлея. Она-то все его притеснения и угрозы перенесла более мужественно и стойко. Как прежде переносила родную советскую власть, войну и бесплатную работу в колхозе.

- Я не хочу в суд! Не надо дела! – тихо проблеял очковтиратель Лыба.

Укротитель старушек и еще по совместительству орнитолог-общественник теперь выглядел также сиротливо, как и его валявшийся на полу мотоциклетный шлем с кокардой.

- Помоги.. - те! – быстро пристроил он последний слог к своей просьбе.

Ну, наконец-то! Если честно, мне уже надоело вымогать старухиных гусей у этого форменного м#дака с мотоциклом. В душу закрадывалось неприятное ощущение того, что я неотвратимо превращаюсь в Михаила Самуэлевича…

- Да чем же я тебе помогу, друг ты мой Лыба? Я и так, как мог, пытался эту упрямую бабку уговорить! И чаем ее поил, и вон пряников на нее извел на пол-своей зарплаты! – кивнул я на жалкие остатки нашего с Таисьей Ивановной пиршества.

- Уперлась старая, вынь, да положь ей трех гусей! – приоткрыл я Лыбе дверцу из пышущей жаром и серой его преисподней. – К прокурору на прием обещала завтра пойти. Ох, зря ты её сегодня с утра штрафом стращал, Лыба! Озлилась на тебя бабка.

Отреагировал он моментально. Ему бы с такой реакцией в хоккее вратарем играть. Оживал участковый стремительно. Щеки Лыбы порозовели и глазки его проворно забегали.

- Да я..! Да, Сергей Егорыч!! Да я ей не трех, я ей хоть пять гусей вот прямо сейчас привезу! – милицейский наполнялся жизнью прямо на глазах.

- Не надо пять. Возмести, сколько было и я, так и быть, постараюсь ее уговорить. Если она напишет встречное заявление, то считай, спрыгнул ты со сковородки! – мне очень хотелось побыстрее завершить это постыдное действо.

Лыба настолько быстро приходил в себя, что даже вспомнил про свой шлем и, вскочив, поднял его с пола.

- Да прямо сейчас поедем с ней в «Зарю», там зоотехник мне сильно должен. И возьмем ей трех гусей! Самых лучших возьмем! – радостно поделился со мной своими бесхитростными замыслами этот энергичный урод. То, что замыслы эти были насквозь криминальными, Лыбу, похоже, ничуть не смущало.

Схема с покупкой гусей на рынке ему даже как-то не пришла в голову. Ограбить колхоз ему было быстрей и проще. Но задело меня другое. Прямо на моих глазах, этот нехороший человек делал меня соучастником хищения социалистической собственности. С солидной свидетельской базой в лице гражданки Коростелевой.

- Стоп! – решительно остановил я безнадежно больного паниковщиной милиционера. – Я знать не хочу, где ты возьмешь этих гусей! И про «Зарю» я тоже ничего от тебя не слышал! Ты понял меня, Лыба? – он согласно кивнул, – И бабку с собой туда не вози! Что ж ты, старлей, так на нары то рвешься?! – покачал я головой неодобрительно.

Коллега и сам, кажется, уже понял, что в запальчивости нагородил много непотребного и виновато топтался у стола, тиская в руках свою каску.

- Иди, решай с ней свои вопросы, а завтра опять жду вас к десяти. Если у тебя со старухой сладится, то так и быть, закрою я твою проблему, служи дальше! – Лыба, как болванчик, согласно кивал головой и радостно щерился. – И вот еще что! Ты не вздумай больше запугивать бабку, не буди лиха, Лыба! – выпроводил я за дверь вздорного мотоциклиста.

Удачно завершив эпизод вымогательства гусей у сотрудника милиции, я, похрустывая суставами, от души потянулся и обреченно пошел к столу. Расслабляться было рано, девять десятых залежей процессуального дерьма Волжского РОВД, нагруженных на мой хребет, все еще благоухали на моем столе. Но перед тем, как возобновить ассенизаторскую деятельность, я решил посетить соседний кабинет и попытаться раскрутить Тиунова на пишущую машинку. Печатать мне было проще, чем писать рукой. С черной завистью мне вспомнилась «Ятрань» торговой вдовицы. Поторкавшись в запертую дверь тиуновского кабинета, я несолоно хлебавши возвернулся назад.