Глава 17

– Эх, Анвер, Анвер…

Королева поставила пустой кубок рядом с кувшином и легла на кровать так, чтобы видеть пляшущие языки пламени в камине. Это Роуз попросила служанку разжечь огонь в стылой комнате.

Остров Пигеон располагался севернее лабиринтов, и осень сюда пришла в одночасье. Поднялся тревожный ветер, тронул сердитым порывом листву уставших деревьев, заставил кружиться в воздухе золу, назло людям, прячущимся по домам, метнул ее в окна, а напоследок пригнал стадо тяжелых туч, пролившихся на землю холодными слезами. С упорством ратного барабанщика стучал дождь по жестяным крышам, тонкими ручейками разрисовывал стекло, заставляя кутаться и желать живого тепла.

Если бы Роуз оказалась дома, она порадовалась бы тихому вечеру у камина, но рядом с Лолибон… Хоть и лежала та в расслабленной позе сытой кошки, но немигающий взгляд и жуткая задумчивая улыбка настораживали. Приходило на ум сравнение, что с такой улыбкой должно быть палач смотрит на хорошо проделанную им работу, испытывая профессиональную гордость убийцы.

– Эх, Анвер, Анвер, – еще раз повторила Лолибон и потянулась всем телом, нежась в тепле каминного огня. – Глупый и нежный мальчик. А ты помнишь свой первый раз? – вдруг спросила она, поднявшись на локте и с интересом уставившись на Роуз.

– Нет, не помню, – ответила покрасневшая от неловкости девушка.

– Стесняешься? Ни за что не поверю, что можно забыть ночь превращения в женщину. Ну, или день, – над чем-то засмеялась Лолибон. –  Ты была пьяна? Нет? А хочешь, я тебе про свой первый раз расскажу?

И, не дожидаясь ответа, придя в заметное волнение, она перебралась на сторону Роуз.

– Открою тебе страшную тайну! – обдав винным духом, зашептала рассказчица, театрально распахнув и без того большие глаза. – Я не всегда была королевой, и голубой крови во мне ни капли. А течет по этим венам, – Лолибон вытянула вперед тонкие руки, – кровь моего отца Рыжего Брыска да матери Гульхерьи-домоседки. И относились мы к высокородным господам весьма условно – папенька обучал богатых сынков ратному искусству. Помахать двуручным мечом, пострелять из лука, сойтись в схватке на пиках или ножах – вот чем он был рад заниматься круглые сутки, забывая о родном доме, хворой жене и малом дитяти, появившемся на свет пару годочков назад. Но подвели мы с мамкой его: сначала я, потому что родилась не мальчиком, а потом матушка, потому как устала бороться с одиночеством и болезнями и, не простившись ни с кем, отдала богу душу.

Пришлось Рыжему Брыску таскать меня за собой по всяким поместьям, куда звали его как знаменитого учителя воинского дела. Во время уроков сидела я в углу тихой мышкой, поскольку однажды папенька, раздраженный плачем дочки, ударил меня так крепко, что я враз позабыла все слова и звуки.

Роуз смотрела на Лолибон, открыв рот. Только что перед ней полулежала изнеженная королева, а сейчас она слушала человека со свойственным простым людям говором. Эта разительная перемена удивила принцессу, и она невольно прониклась симпатией к той маленькой девочке, рано потерявшей мать.

– Шли года, я росла, а вместе со мной росло желание доказать отцу, что и дочерям под силу стать сильными, быстрыми и умелыми воинами. Чтобы однажды он увидел, как я могу противостоять любому из его учеников, и гордился мною. Чтобы не смотрел, как на обузу, перестал говорить при всяком удобном случае: «Эх, был бы у меня сын…»

– Получилось? – не удержалась Роуз. Лолибон рассказывала о своем детстве с затаенной болью, и в душе слушательницы зародилось сочувствие.

– Получилось, – глаза Лоли, до этого горевшие азартным огнем, погрустнели. – Увидев, как я ловко орудую кинжалом и пикой, отец сделал из меня мальчика для битья, и с тех пор дворянские сынки отрабатывали на мне удары. Но я только крепче сжимала зубы. Ничего, что я не могла уснуть от ноющих ран и ушибов, ничего, что меня коротко стригли, а мое тело забыло, что такое платье и девичьи туфли, зато я прошла такую боевую школу, что к тринадцати годам стала непобедимой среди сверстников. Мало какому папиному ученику удавалось положить меня на лопатки, я неизменно оказывалась сверху, хотя ростом была меньше любого из них.

Но однажды все изменилось.

Нас пригласили в весьма богатый дом, где учениками отца стали два брата. Дард и Виль с самого начала показались мне не по годам взрослыми, хотя один из них был моим ровесником, а другой – на пару лет старше. Я не говорю об их стати. Тут все как обычно для юнцов – длинноногие и нескладные. Я говорю о железном костяке, который с первого момента заметен у сильных духом: серьезных, знающих, что хотят получить от жизни, и упорно добивающихся своего.

Только много лет спустя, когда нас троих накрыла первая любовь, я поняла, какие братья на самом деле ранимые и трепетные.

Королева говорила, а у Роуз щемило сердце. Она знала, что у этой истории нет счастливого конца, иначе Лоли не сидела бы сейчас в плохо натопленной комнате и не изливала душу своей пленнице.

– В том замке мы с отцом задержались надолго. Братья прилежно изучали приемы боя, оттачивали мастерство и, что особо радовало, ни разу не позволили отцу прикрикнуть на меня или как-нибудь унизить.

Рыжий Брыск присмирел, не заставлял коротко стричь волосы, даже сходил со мной на ярмарку, где расщедрился и купил два нарядных платья и узконосые туфли.

В лавке, где швея сноровисто подгоняла по моей фигуре новую одежду, хозяйка невзначай заметила, что пора бы мне носить подобающее для девушки белье. И только тогда я осознала, что перестала быть плоскогрудой, а мои соски болят вовсе не из-за того, что в учебном бою часто падаю на пол.

Вскоре появились и другие ежемесячные доказательства моей зрелости. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Братья тоже заметили перемены во мне. Если до этого мы могли кувыркаться, не обращая внимания, где и как переплелись руки-ноги, то теперь я все чаще ловила на себе их внимательные, а порой и удивленные взгляды, словно мы не были знакомы почти год, а повстречались только вчера.

Прошел год, другой, братья все чаще отказывались вступать со мной в бой, но я настаивала, сама лезла на рожон, даже насмехалась, чтобы разозлить «кавалеров». Младший, Виль, вздыхал, смущался и краснел, перед тем, как пойти в атаку и загнать меня в угол, где я отбивалась со знанием дела, по-прежнему не собираясь сдаваться. Старший же, наоборот, все чаще отступал, отвечал вполсилы, боялся ненароком задеть, будто я какая-нибудь стеклянная статуэтка, вздумавшая напасть на человека. Это злило меня неимоверно.

– Ты просто боишься, что я побью тебя! – выкрикнула я однажды, тщетно пытаясь заставить его сойтись со мной в драке. Мы давно разделили занятия: в четные дни я отрабатывала приемы рукопашного боя с Дардом, в это же время отец давал Вилю уроки на стрельбище, а в нечетные мы менялись, и я мучилась с робеющим младшим братом, а Дард яростно лупил по мишеням.

– Ты делаешь вид, что отступаешь, а на самом деле, не можешь позволить себе, чтобы женщина оказалась сверху! – бросала я Дарду обвинения в лицо. А ведь действительно, до сих пор я ни разу не побеждала его, всегда находился какой-нибудь счастливый финт, опрокидывающий меня на спину.

Но в этот раз Дард стоял, не шелохнувшись, скрестив на широкой груди руки, демонстрируя, что не собирается драться, а я прыгала вокруг него как блоха, пытающаяся покусать коня в панцире.

Как я была слепа! Беспокоясь о том, что у меня появилась грудь, и теперь она, проклятая, мешает вести тренировочные бои с братьями, я совсем не замечала, что и они изменились! Выросли, возмужали, стали похожи на богов, изображениями которых щедро разукрашены стены древних храмов. Устав размахивать руками перед носом каменного исполина, я внезапно разглядела, что Дард стал таким… таким…

Королева не могла подобрать слова, чтобы описать мужчину. Ее глаза опять горели, она наклонилась к Роуз, ища у нее подсказки. Казалось, ткни в нее пальцем или произнеси неожиданное «у-у-у», и Лолибон подпрыгнет.

– Привлекательным! Вот то слово, что я искала. Он стал невероятно привлекательным и … желанным. Только для того, чтобы не показать всю глубину ошеломившего меня открытия, я выдала то, что никогда нельзя говорить мужчине, который тебе дорог:

– Да ты просто трус!

Он кинулся на меня, как разъяренный бык на брехливую собаку, а я впервые спасовала. Я бежала от него с такой скоростью, будто спасаюсь от молнии, бьющей по пятам. Но он поймал меня и, не щадя, отмутузил. Обессиленная лежала я на полу и хватала ртом воздух, пытаясь вспомнить свое имя. Но когда Дард подал руку, чтобы помочь подняться, я дернула его на себя, и, извернувшись, села-таки верхом, жестко пригвоздив ладонями к полу.

Я не сразу поняла, что наделала.

Мы перестали дышать, и весь мир вокруг нас замер. Наши глаза встретились. Его карие обожгли расплавленным медом, а мои черные, я уверена, светились дьявольским огнем. Когда мы поняли, какое чувство нас настигло, наши сердца пропустили удар.

Сильные руки Дарда притянули мое лицо ближе, и его рот впился в мои губы в первом, самом неожиданном и волнующем поцелуе.

Там же, лежа на деревянном полу, в зале, где проходили занятия, я потеряла девственность. Дарда невозможно было остановить. А я и не пыталась.

Мы пришли в себя, когда нас окликнул смущенный Виль, так не вовремя заявившийся в зал. Рядом с ним стоял Рыжий Брыск. Дард прикрыл мою наготу своим телом. Поймав брошенное братом полотенце, он удалился вместе с мужчинами, а я осталась сидеть среди разбросанных вещей, не понимая, что только что натворила.

Увидев пятна крови, я заплакала.

Мне стало страшно. Что сделает отец? Что скажут родители Дарда? Они никогда не позволят сыну, наследнику, жениться на безродной девице.

Но как-то все устроилось. Мой отец получил высокий воинский чин, ему даровали титул баронета, а моим постоянным местом ночлега стала кровать Дарда. О женитьбе речь не шла. Ну и пусть. Тогда меня все устраивало. Я жила опьяненная любовью.

Прошло еще два года, Дард все чаще уезжал по поручениям своего своего отца, а я коротала ночи в одиночестве, кусая подушку, мокрую от слез. Я все также горела от любви, а Дард, занятый важными делами, всего лишь позволял себя любить.

Я изводила себя поиском ответов. Куда ушла его любовь? Что я сделала не так? Почему его искра, вспыхнувшая так ярко, угасла?

Я пыталась возродить утраченную страсть, но ничего не получалось. Он был нежен, но без особого проявления чувств. Окажись у него на коленях кошка, она получила бы больше ласки, чем я, лежа в его кровати. Тогда я многое отдала бы, чтобы увидеть загоревшийся взгляд, направленный на меня, а не на скаковую лошадь, подаренную Дарду королем Бреужа.

– Королем Бреужа? Вы сказали – королем Бреужа? – Роуз резко подалась вперед, вглядываясь в испуганные глаза королевы. Куда ушло сонное состояние и чувство покоя? – Кем был ваш Дард? Отчего ему делали подарки короли?

Лолибон закусила губу. Она проговорилась и лихорадочно искала выход. И нашла его.

– Теперь твоя очередь рассказывать, как ты потеряла девственность, – голос королевы звучал требовательно. Она раскидала подушки, слезая с кровати. Повернувшись к принцессе спиной, торопливо налила вина, расплескав по столешнице рубиновые пятна.

Как Лолибон не желала казаться невозмутимой, трясущиеся пальцы выдали волнение.

Смятение королевы, ее нежелание отвечать на вопросы натолкнули Роуз на мысль, от которой ее бросило в жар.

– Нет, это не совпадение… Братья…  Дард и Виль. Так похоже на имена Эдуард и Уильям… Сколько вам лет, Лолибон? – и как озарение, заставившее задохнуться: – Вы были любовницей моего отца?!

Королева со стуком поставила кубок на стол. Выдохнула и резко повернулась к Роуз. Сощурив глаза, произнесла, словно плюнула ядом.

– Да. Была. Долгие годы. Даже когда Свон носила под сердцем первенца, я еще принимала ласки Эдуарда.

Потрясенная признаниями королевы Роуз зажала уши руками.

– Нет-нет-нет, – шептала она, лишь бы не слышать голос Лолибон, который пронзительным звуком разрывал полотно тишины. – Нет-нет-нет. Все неправда…

– Ты такая же наивная, как и твоя мать! Я и Эдуард…

Роуз отказывалась верить, но злые слова иглами впивались в сознание, пробивая защиту. Чтобы прекратить пытку принцесса громко запела, забыв, что совсем недавно ненавидела глупую песню:

– Мы неразлучные с тобой,

Как два цветка в веночке…

Сильная пощечина опрокинула Роуз.

Королева стояла на коленях на кровати и часто дышала. Глядя на Лолибон, принцесса поверила, что глаза могут светиться дьявольским огнем.

– Я любила его! – выкрикнула разъяренная женщина. – А он выкинул меня как безродную тварь за дверь! Если бы ты только знала, что твой отец сделал со мной!

Лолибон забилась в рыданиях, согнувшись пополам. Ее черные волосы нечесаными прядями упали вперед, и она стала похожа на злую ведьму, которой Роуз пугали в детстве.

– Он обрек меня на рабство! Слышишь! Он предал меня! Меня, что любила его больше жизни!

– Нет. Нет. Отец не мог, – Роуз тоже плакала, держась за щеку, которая горела огнем. Принцесса слезла с кровати и теперь искала свои туфли, но никак не могла нащупать их ногой.

– Только попробуй, выйди за порог, – услышала Роуз срывающийся голос королевы, когда, плюнув на туфли, босиком направилась к двери.

Роуз схватилась за ручку, осталось только повернуть, но спиной почувствовала прожигающий взгляд бывшей любовницы отца.

– Я отдам тебя драконам, – тихо, но четко произнесла Лолибон, сумев успокоиться в одно мгновение. – А потом мы отправимся в Эрию, где я отдам драконам твою мать. Только выйди за дверь.

– Только попробуй выйти…

Роуз обернулась на королеву, которая уже слезла с кровати и застыла в позе готовящегося к прыжку хищника.

– Вернись. Иначе ты почувствуешь на своей шкуре весь тот ад, через который пришлось пройти мне, – угроза в голосе звучала осязаемо. Каждое произнесенное слово резало по живому.

Роуз убрала пальцы с ручки двери, но осталась стоять на месте.

Победа мелькнула в глазах королевы. Она выпрямила спину и сложила ладони в замок. Ей недостаточно было видеть, как опустились плечи у жертвы. Ей хотелось крови.

– Хочешь, я расскажу тебе, что такое ад? Он начался с приходом одного близкого нам человека. Я никогда не думала, что стук в дверь может стать предвестником страшных и необратимых событий. Однажды ночью нас с Эдуардом разбудил его младший брат Уильям. По бледности лица и отчаянию, сквозящему во взоре, я поняла, что произошло что-то невероятное. Когда он выдохнул лишь одно слово «Ульрис», догадалась, что беда случилась с его любимой, которую мы между собой называли «Шоколадницей». Выражения «облизать шоколад», «вкусить шоколад», «объесться шоколадом» – давно стали обиходными в наших разговорах, когда нам хотелось поддеть Уильяма за любовную связь с хорошенькой горожанкой, держащей с отцом лавку на Сладкой улице.

Роуз не раз гуляла по улице, сплошь состоящей из пекарен и уютных кондитерских, где посетителям предлагались не только сладости столичных умельцев, но и диковинки, привезенные из-за Спокойного моря. Одни только лукумы, изготовленные на острове Каль-ти, чего стоили! И лишь в одной лавке варили шоколад, а ее хозяйку действительно звали тетушка Ульрис. Улыбчивая и добродушная женщина в накрахмаленном фартуке, счастливая мать большого семейства, всегда выходила поприветствовать любительниц горячего шоколада и конфет.

– Наверное, трудно представить, что когда-то эту толстушку любил принц?

– Мне многое трудно представить, – Роуз тошнило от пренебрежительного тона королевы, и она не удержалась, чтобы не кинуть ей в лицо: – Особенно, когда врут, что папа мог изменить горячо любимой женщине. Вы просто отвратительны в своей ненависти и желании досадить мне, потому что отец быстро бы надел на вас амулет с Камнем Правды.

Лолибон скривилась, словно съела ложку дегтя.

Женщины стояли друг против друга, разделенные широкой кроватью, обе с прямыми спинами и сосредоточенными взглядами.

– Если позволишь, я продолжу, – после напряженной паузы заговорила королева. – Тридцать лет назад в Форше процветала работорговля. Она и сейчас никуда не делась, но тогда поставщики живого товара не знали границ, и один из них средь бела дня выкрал хорошенькую Шоколадницу. Принцы охотились на работорговцев. Желая покончить с их бесчинствами, они безжалостно сжигали их корабли, но боязнь за жизнь Ульрис заставляла действовать осторожно.

– Я буду той, кто спасет ее, – вызвалась я, услышав, что братья ищут человека, способного выследить разбойника. – Я сумею подобраться к Одноглазому Бахату так близко, как никто из мужчин.

– Нет, – возразил Эдуард. – Я не стану подвергать тебя такой опасности.

Я увидела беспокойство в глазах любимого, что вдохновило выступить в роли героини. Мечты, что разлука и переживания всколыхнут угасающие чувства принца, подтолкнули к бесшабашным действиям.

– Вы же знаете, как я владею оружием?

– Я против, – Эдуард стоял на своем, но я сумела его убедить:

– Я стану приманкой и под видом одной из похищенных девушек попаду к Одноглазому Бахату. Так мы выведаем, где они прячут Ульрис. Вы же не упустите меня из вида?

Через день я появилась в одном из трактиров, стоящих на дороге в тот самый порт, где болтался корабль Бахата «Медуза», якобы пришвартовавшийся для небольшого ремонта. Шпионам Эдуарда удалось выяснить, что припасы для длительного плавания на борт еще не доставили, а значит, невольниц держат где-то в другом месте. Я притворилась сиротой, сбежавшей от злой мачехи, надеясь, что на мою плаксивую историю, рассказанную в нескольких трактирах, клюнут помощники Бахата.

Они клюнули, но все пошло не так. Повозка, в которой я лежала с кляпом во рту, двигалась в противоположную от порта сторону, а ее сестра-близнец, не торопясь, следовала в правильном направлении, увлекая за собой королевских сыщиков.

Одноглазый Бахат перехитрил людей принца, он пригнал в Эрию два корабля. Первый – «Медуза», болтался в порту, отвлекая внимание на себя, второй – «Вольный ветер», стоял у входа в Проклятую бухту, в которую не рискнул бы сунуться ни один здравомыслящий мореплаватель. Даже самая маленькая лодка не добралась бы до суши – ее брюхо распороли бы береговые скалы.

Но Бахату скалы, натыканные чаще, чем зубы в пасти акулы, были нипочем: всех рабынь, в том числе и меня, прибывшую последней, перенес на борт «Вольного ветра» черный дракон, легко поднимающий в воздух клетку с пятью людьми. Погонщик, получив тяжелый мешочек со звонкой монетой, отсалютовал довольному капитану и отбыл в неизвестном направлении, а судно, не отметившееся ни в одном порту Эрии, взяло курс на Форш.

Конечно, когда я поняла, что Эдуард потерял мой след, запаниковала, но уверенность, что наследник перевернет весь Форш, но вытащит меня из передряги, обнадеживала. Если уж произошла ошибка, и сыщики напрасно караулили «Медузу», что помешает принцам выкупить своих женщин в Форше? Главное, вести себя тихо, чтобы добраться до берега живой и невредимой. Я нашла Шоколадницу и вселила в ее душу надежду, которую через месяц утратила сама: конечной целью путешествия оказался вовсе не Форш.

Я слишком поздно узнала, что опасный поход за живым товаром был для Одноглазого Бахата последним. Нет, он не пошел на дно к рыбам. Он решил отойти от дел. Седобородый разбойник достаточно заработал на живом товаре, чтобы провести оставшееся время в покое и неге.

Он отобрал несколько особенно красивых пленниц для себя, а остальных выставил на торги в Форше лишь месяц спустя – к тому времени след каравана, увозящего женщин для личного гарема Бахата, затерялся среди песков бескрайней пустыни. На одном из верблюдов, умирая от жары, стирая с лица едкий пот, сидела я.

Королева прервала повествование. Она отпила глоток вина и устало опустилась на кровать. Воспоминания, обрушившиеся лавиной, лишили ее сил.

Роуз тоже села. Ком в горле и ожидание страшной развязки делали ее больной. Зная историю мамы, которой удалось спастись от рабства, Роуз сочувствовала той восемнадцатилетней девушке, оказавшейся в руках разбойника.

Лолибон закрыла лицо руками.

– Не дай бог никому узнать, что значит оказаться в постели с похотливым уродливым стариком.

Она немного помолчала.

– Шоколаднице повезло, в Форше ее выкупил Алекс – друг и помощник Эдуарда по щекотливым делам. А я оказалась в логове Одноглазого Бахата в горах на границе с Сулейхом. Гарем охраняла сама природа. Даже если бы беглянка сумела преодолеть неприступные горы, ее убила бы пустыня.

Тряхнув головой, отгоняя от себя страшные видения прошлого, Лолибон продолжила, глядя в окно, за которым бесновался ветер:

– Только через два долгих года меня отправили на торги с эпитетами «любимая рабыня Одноглазого Бахата». Стоя на высоком помосте, я с волнением выискивала знакомые лица, ведь по всему Форшу развесили объявления, что распродается гарем почившего старца. Но твой отец забыл о своей опостылевшей любовнице, и меня отдали другому господину, заплатившему слишком высокую цену.

– Я уверена, всему есть объяснение, – Роуз не сдавалась. Не мог ее отец бросить женщину в беде.

– Объяснения… Да, можно переложить вину на злой рок. Можно. Но когда я вернулась, убив своего последнего хозяина, оказавшегося не таким осторожным, как Бахат, то не увидела любви в глазах Эдуарда. Только жалость и сочувствие. Он откупился от меня замком с множеством слуг. Я купалась в роскоши, но не знала, как заполнить душевную пустоту. Как забыть, что ребенок, сын Эдуарда, родился слишком рано, а потому не прожил и дня, а я сама едва не истекла кровью, избитая жестоким стариком? Бахат заподозрил, что я понесла от одного из его стражников, и никакие доказательства не смогли его переубедить. Он в ярости отсек бедняге голову.

Пускаясь в опасную авантюру по спасению Шоколадницы, я не знала, что носила под сердцем ребенка, иначе не стала бы рисковать. Тошноту, мучившую меня на корабле, приняла за морскую болезнь. Тогда многих выворачивало от качки. А когда догадалась, молила бога, чтобы меня как можно быстрее спасли. А потом молилась, чтобы не убили.

Цвет кожи моего мальчика однозначно доказывал, что чернокожий Бахат не может быть его отцом. После избиения я едва выжила, но с тех пор ни разу не забеременела, хотя тогда, живя в гареме, я этому даже радовалась.

Вернувшись в Эрию, я надеялась вновь стать Эдуарду верной подругой и любовницей. Подругой стала, но в свою постель он меня больше не пустил. Ты права, не мог твой отец изменить любимой женщине.

Я билась в истерике, когда открылось, почему Алекс не рыскал по Форшу в поисках пропавшей шпионки. Оказывается, он в это время был занят более ответственным делом – по велению Эдуарда пас белокурую овечку Свон на жирных пастбищах графа Шовеллер.

Лолибон зажгла новую свечу, наполнила кубок вином и, шумно глотая, осушила его. За окном брезжил серый рассвет. Ветер продолжал гнуть мокрые ветви деревьев, обрывая с них жухлую листву, наводя уныние и тоску. Огонь в очаге погас, и в комнате стало зябко. Босые ступни Роуз окоченели, и она, осмелев, потянула на себя теплое покрывало.

Королева подошла к окну, положила ладони на холодное стекло.

– Ты думаешь, я закрылась в замке-келье и мучилась в страданиях? О, нет! Не в моем характере. Я сделала вид, что с головой ушла в работу, ставшую смыслом жизни – вылавливала по всей стране работорговцев. Но на самом деле я выжидала, вынюхивала, высматривала, чтобы ударить Эдуарда по самому больному.

Как ты думаешь, откуда в родовом замке графа Шовеллер среди гостей, приехавших на помолвку его дочери Силинды, появился Камиль? Я знала, что бахриман не пройдет мимо той, которая стала интересна наследному принцу. Моя догадка подтвердилась, и сын Верховного жреца вскоре отблагодарил меня за стоящую находку. Еще сама Свон не знала, что она королевских кровей, а мы с Камилем строили планы ее похищения.

Не сразу, но у нас получилось, и жрец даже успел жениться на Свон.

А я была рядом с Эдуардом, утешала, сочувствовала, жалела, проявляла сестринскую любовь. И пила мед.

Думаешь, мне в голову не приходили сравнения, какие силы наследный принц задействовал, чтобы найти бедняжку Свон, когда ее украли люди Аделаиды? Он даже отправился на торги в Форш, лишь бы быть рядом и контролировать ситуацию. Я остро почувствовала, чем отличаюсь от твоей матери. Ее он любил, а меня – нет.

Последний удар твоего отца был особенно болезненным. Мне пришлось изображать из себя беременную Свон, чтобы заманить Камиля. Да, был риск, что жрец меня узнает и невольно выдаст, поэтому я приготовилась убить его. Благо наследник поспешил и сам расправился с бахриманом.

Как ты думаешь, что сказал твой бесчувственный отец, когда я вынимала подушку из-под платья для беременных, которое никогда не смогу надеть?

«Готовься к свадьбе, Шиншилла. Твой принц женится!»

Мой принц женится…

– Вы – Шиншилла? – не удержала вскрика Роуз. – Лучшая шпионка отца, пропавшая без вести в песках Форша?

– Что? Отец горевал? – злая усмешка исказила черты королевы.

– Вспоминал. И всегда ставил в пример.

– Великая честь. Посмотрим, что он скажет при личной встрече.

– Вы собираетесь с ним встретиться?

– Да, я приму его склоненным и сломленным, когда буду сидеть на троне Эрии. Завтра же мы покинем остров Пигеон. Ты возвращаешься домой, детка. А Эдуард получит весьма своеобразный привет из прошлого. Пусть Рыжий Брыск порадуется на небесах – его дочка станет королевой Эрии. Драконы возведут меня на престол. Кому из них не захочется поселиться в красивейшем и богатейшем королевстве?

– Королевский дворец не сдастся. Вы должны помнить, что его стены неприступны, а на службе у короля Артура Пятого столько драконов и магов, что вам не пробиться. Эрия – это не замок Пигеон.

– Храбрая девочка, – похвалила Шиншилла, – но глупая. Стены падут без осады, стоит только предложить твоей маме выбор: корона или жизнь маленькой Роуз.

– Вас остановят на подлете к Эрии! – запальчиво ответила принцесса, в порыве гнева соскочив с кровати.

– Я говорила, что ты глупая? Где сейчас находится армия Союза пяти? Правильно. У стен Лабиринтов. А что может старый король с небольшим отрядом защитников и рвущей на себе волосы снохой? Ни-че-го. Им не выстоять, красные драконы лавиной обрушатся на них. И кто встретит разгромленного Эдуарда в тронном зале? Я – с короной Эрии на голове, и ты – сидящая у трона на цепи.

– Я… Я… – Роуз не находила слов, но перспектива оказаться рабыней при злой королеве поднимала в ней волну возмущения. – Я никогда не стану невольницей! Лучше смерть.

– Я тоже так думала, когда попала к Орраху Могучему, – королева обхватила свои плечи руками. – Холодно.

Она вернулась в постель и закуталась в свободный край покрывала.

– Скоро встанет солнце, у нас еще есть немного времени, прежде чем мы покинем замок Петра, – на лице Лолибон появилась грустная улыбка. – Вот еще один мальчик, которого я полюбила всем сердцем. Тоже бахриман, но совсем другой, не такой как Анвер. Гордый, независимый, умный. Он напоминает мне Камиля. Петр – последний Верховный жрец, и я знала, что его ждет великое будущее. А теперь, кто он без магии? Потерянная душа. Род Верховных жрецов прервался. Его дети уже никогда не станут магами. Печально.

Она вздохнула, и Роуз увидела в предрассветной серости уставшую одинокую женщину, и, если бы не ночные откровения, принцесса, скорее всего, пожалела бы королеву. Лолибон легла и положила сложенные ладони под щеку – так обычно засыпают маленькие дети. Но она, хоть и закрыла глаза, вновь заговорила:

– Ты вот боишься превратиться в рабыню, а я двадцать лет назад добровольно решилась надеть на себя цепи. Другого способа узнать, что происходит во враждебном королевстве, не оставалось. Мы не смогли незаметно пробраться в Тонг-Зитт, боха – белого дракона, вызвавшегося забросить меня в неизвестную страну, ранили еще на подлете к Лабиринтам. Его не спасла способность оставаться в полете невидимым, обмануть стражей не удалось. Они применили магию, поражающую любого, кто захочет пересечь их границу по воздуху. Даже птица не прошмыгнула бы.

Ослепленный магией, страшно изувеченный бох попытался спасти меня, повернув к Форшу, но не долетел. Мы упали камнем вниз, и я пришла в себя на закате. Мой друг лежал на песке и истекал кровью. Из жалости, видя его мучения, я добила умирающего ящера.

Я сидела у трупа огромного дракона и думала-думала-думала. Как поступить? Вернуться с неудачей и с тоской наблюдать, как Эдуард уходит в опочивальню вместе со Свон? Или добиться успеха и предстать перед наследным принцем победителем? Увидеть в его глазах восхищение? Признаюсь, тогда у меня еще были надежды вернуть любовь Эдуарда. Пусть я не стала бы его единственной женщиной, роль фаворитки меня бы устроила. Да, я – женщина, и не скрою, весьма противоречивое создание: желание отомстить и любовь к мужчине непрестанно боролись во мне.

Роуз тошнило от слов Лолибон, которая либо забыла, что перед ней сидит дочь Эдуарда, либо намеренно травила ее душу. Воспоминания утянули королеву в прошлое и ни бессонная ночь, ни выпитое вино не могли их остановить. Она нашла слушателя впервые за долгие годы и, не стесняясь, выкладывала подробности своей жизни.

– Представляешь, какой сюрприз ждал мир? Никто не догадывался, что Тонг-Зиттом правят драконы, умеющие превращаться в людей. Много позже, когда жизнь в Лабиринтах стала привычной, я поняла, как драконы сумели скрыть свой секрет. Они следовали простому правилу – не оставлять за собой живых. Только мальчишка Петр нарушил их тайну, послав через Руффа письмо Эдуарду, и о людях-оборотнях узнал Союз пяти королевств.

– А как древние драконы торговали камнями? Им же приходилось показываться?

Лолибон поправила покрывало, сползшее с плеча. К утру комната совсем выстыла.

– Драконы появлялись вне королевского замка только в человеческом облике.

– А как вам все же удалось проникнуть в Лабиринты?

– Я действовала хитростью. После гибели боха, мне ничего не оставалось, как пойти проторенными дорожками – продать себя правителю Тонг-Зитта. Я вернулась в Форш и нашла знакомого работорговца. Хайдар отправил послание Орраху, что в его руки попала удивительно красивая рабыня, и получил двойное вознаграждение: и от меня, и от Орраха Могучего. Короля заинтересовало предложение, и он прибыл на торги лично. Когда он увидел меня, его не остановила заломленная торговцем цена.

Стоило отряду удалиться от Форша на значительное расстояние, на меня накинули покрывало, а когда сняли, я закричала от ужаса, впервые увидев красных драконов, что Орраха весьма развеселило.

– Привыкай, красавица! – крикнул он, помогая подняться в люльку.

И только тогда я поняла, как просчиталась, надеясь разнюхать устройство Тонг-Зитта и сбежать.

Королева вздохнула, вспоминая минувшее.

– Да, двадцать лет назад я не сумела выбраться из Лабиринтов, хотя все годы жизни надежда не оставляла меня. Но после смерти Орраха, когда пути на свободу открылись, я уже не захотела покидать Тонг-Зитт. Став королевой, получив Драконье око, а через него и власть над драконами, я достигла таких высот, что возвращаться в Эрию в качестве шпионки было бы глупо. Я стала равной Эдуарду.