Глава 31

Дак, граф Шовеллер, подарил помолвочное кольцо совсем не зря. Он никак не хотел оставаться в дураках. Прошел раж, когда его голова была затуманена страстью, а он гнался за будущей невестой будто кот, почуявший течку у кошки.

Одним прекрасным утром Дак, запершись в кабинете, мысленно перебирал события, происходившие с ним за последний месяц, и с ужасом понял, что проявленное им телесное рвение, которое приличествует лишь низменному животному, ему совсем не свойственно. А значит, следовало поискать причину, которая действительно подтолкнула его в руки обворожительной и весьма страстной Стефании.

«Все началось с напитка яо-кун, разлитого ею собственноручно», – Дак многозначительно покивал своему отражению в стекле книжного шкафа. Знавал он мужчин, попадающихся на удочку искательниц наследства, не побрезговавших применять чары. И стоило магии подчинения сойти на нет, как у несчастных «мужей», к тому времени густо облепленных детьми и родственниками жены, наступало прозрение. Увы, запоздалое.

В его случае до полного прозрения было далеко (появись Стефания здесь и сейчас, лежала бы задрав юбки), а потому можно было сделать определенный вывод: приворотом его потчуют регулярно.

«Как избежать вмешательства магии в собственные чувства? Как нащупать грань, разделяющую добровольное желание обладать женщиной и навязанную похоть? – граф Шовеллер задавал себе важные вопросы, ковырял карандашом в ухе и тут же отвечал сам себе: – А никак! Пока нет существенных доказательств, что к тебе применили чары, ты и знать не будешь, что находишься под их воздействием! А потому не мешало бы провести расследование и выяснить, где и как ими тебя потчуют».

Поначалу Дак хотел подослать на кухню своего человека, но передумал. Где гарантия, что зелье добавляют именно там? А не подливают ли варево прямо у него под носом, а потом прытко перемешивают яо-кун серебряной ложечкой?

«А вдруг это маменька? С нее станется посодействовать скорому рождению внуков. Неужели так и придется идти на заклание одурманенным? И это вместо любви?»

Ему хватило любви ветреной Марты в замке Дохо, оказавшейся пособницей бахримана, который чуть было не убил Свон. А что теперь?

Нет, здесь следовало придумать что-то более доказуемое. Поскольку даже если обнаружится приворот, то весьма нелегко будет повернуть раздолбанную карету назад: он, Дак Шовеллер, на глазах всего замка мартовским кроликом пометил чуть ли не каждый угол. О чем три пары глаз и одна непосредственная участница тут же объявят всему свету. И правда будет на их стороне. Его голый зад между разведенных ног Стефании не видели, наверное, только на конюшне. Хотя… точно! И на конюшне он тоже побывал.

Что же делать?

Кричать повсюду, что ты находился под воздействием чар – все равно, что объявить себя глупцом. Надо бы копнуть глубже и как-то иначе вывести «отравительницу разума» на чистую воду. Быть того не может, чтобы девственница оказалась столь искусна в постельных играх. Как же она ловко исполняла роль наездницы! Дух из него вышибала, хлопая обольстительным задом. Только вот беда – даже в такие моменты он чувствовал себя не жеребцом, а толстым мерином. Неповоротливым, непрестанно потеющим. М-да.

У графа Шовеллер от воспоминаний заболел низ живота. Пришлось положить ногу на ногу, чтобы унять телеса и задавить сладость воспоминаний.

Хм, девственница… Неужели и здесь вранье?

«А что, если мне тоже применить магию? Стефания с чарами, а мы…» – Дак осекся на полуслове. Не хватало еще вслух произнести то, о чем задумал. В замке ушей, как и глаз, по паре на человека.

Пошептавшись при закрытых дверях, он послал того самого преданного человека в магическую лавку, которую уже года три как открыли в соседнем портовом городе, куда свозились диковины со всего света. Правда, и стоили они немало. Но для обнаружения истины любых денег не жалко.

В тот же день, как посыльный привез замечательное кольцо, которое по случаю стало помолвочным, Дак преподнес его Стефании. Невеста заметно расслабилась, уверенная, что теперь уж «увалень» от нее никуда не денется, и стала реже наведываться в его спальню. То голова болит, то тетушки дали срочное задание, то матушка просит почитать на ночь любовный роман. А он приготовился ждать.

Сердце пропускало удар, когда Дак представлял, что за спиной у Стефании стоит мужчина, который посмеивается над тем, как она ловко взяла в оборот наивного жениха.

Сделается ли ему больно, если его подозрения подтвердятся? Возможно. Согнет ли плечи печаль? Как без этого? Но ему будет о чем погрустить долгими зимними вечерами, сидя у камина и поглаживая кошку, которую он непременно заведет, как только особа с тремя собаками съедет.

– Проклятье! Я уже почти уверен, что она мне изменяет!

Граф Шовеллер почесал темечко карандашом. Он снова «размышлял» в своем кабинете.

Чашка с яо-куном с утра стояла на столе нетронутая.

«Вон, даже радужной пленкой по краям покрылась».

Жаль, что унесли горшок с молочаем, куда Дак сливал напиток с тех самых пор, как «очнулся». Колючему цветку яо-кун тоже не пришелся по душе – тот быстро скинул листья и нагим телом являл немой укор отравителю.

Поискав глазами, куда бы вылить содержимое, граф не нашел ничего лучшего, чем выплеснуть «зелье» за окно.

Взвыла одна из чудовищных собак Стефании. Другая, черная как вороново крыло, принялась вылизывать облитую напитком морду «потерпевшей», и через мгновение Дак наблюдал за спариванием животных.

«Собачья свадьба после яо-куна – вот и все доказательство, – хмыкнул он, поздравляя себя с неожиданно удачным экспериментом. – Теперь бы только дождаться возвращения Стефании и посмотреть на камешек».

Навряд ли она догадывалась, какой артефакт носила на пальце: если женщина изменяла дарителю кольца, то камень розовел. И чем чаще, тем сильнее. Не зря его называли «Стыдобушкой».

Еще за завтраком тетушки Стефании сообщили, что невеста выехала спозаранку по весьма неотложным делам. Но при этом ни одна из них врать не умела, а потому Дак потрудился выяснить у слуг, и тут же получил ответ, что невеста не подавала признаков жизни с тех самых пор, как удалилась в свои покои. Никак через окно выбралась?

Прошел день, потом второй. К закату близился третий, когда из города прибыл посыльный с сообщением, что невеста разрывает помолвку. В конверте, переданном Даку, лежало помолвочное кольцо, на котором ясно читался знак измены.

«Ну вот и закончилось мое маленькое приключение», – грустно улыбнулся Дак. А в это время уже подали карету для срочно отъезжающих тетушек короля. Шарло вытирала слезы кружевным платочком, а Карли хмурила брови. Леди Алель, даже отсюда было видно, скрежетала зубами и сжимала сухонькие кулачки. Расцеловываться неудавшиеся родственницы не стали.

– Опять обзываться начнет. Увалень, дурак, чурбан… – Дак потянулся всем телом, прежде чем вернуться к столу и засесть за бумаги. Легкая грусть – не повод отлынивать от работы. Управление замком требовало немалых денег и внимательности. – Надо бы матушке шубку новую прикупить, пусть порадуется.

Он облегченно выдохнул и порвал бумаги, на которых мелким почерком вдовствующей графини Алель был составлен список нарядов, которые ей потребуются для возвращения к королевскому двору.

– А завтра с дядькой Матеем схожу на рыбалку. Тихо, спокойно, без всякого бабского напряга. И к чему мне был этот двор? Чего я там не видел?

***

Луна ехала в одной из телег, череда которых тянулась по дороге, ведущей на ярмарку. Чем ближе было торжище, тем теснее становилось на накатанном тракте. Птичий гомон, визг кабанчиков, ругань не сумевших разъехаться, а то и заразительный смех после стыдной шутки, делающей пунцовой какую-нибудь молодуху, сливались в сплошной гул. Но этот шум не был раздражающим. Все люди, от мала до велика, пребывали в радостном ожидании. Кто-то предвкушал жирный барыш, а кто-то надеялся отовариться, не попав впросак.

Царевна уже и забыла, каково оказаться в бурлящей толпе, а потому жалась к сидящему рядом Лозе.

– А вдруг мы здесь увидим Лилию? Ну мало ли? – Саардис пытался расшевелить подругу, чувствуя и свою вину в том, что она робеет. Но разве же он желал, чтобы она сделалась сиделкой у того, кто не может оценить ее преданность? Разве хотел запереть в четырех стенах словно узницу?

А еще, дурак, не удержался и рассказал о своей неудачной «поездке» в Тонг-Зитт. Пришлось на ходу выдумывать полуправду-полуложь, что не застал Фаруха живым, но и это известие сильно расстроило Луну. Больше из-за того, что оборвалась едва намеченная нить, связывающая прошлое Змея со стариком, которого они оба толком и не знали. А что было бы, если бы Саардис не скрыл подробности о сотне погребенных под обломками башни? И о той маленькой спутнице Фаруха, которая наверняка погибла. Нет, не надо Тилле знать, что Зло не унялось, а продолжает творить страшные дела, пусть и на другом конце света. Ей и так несладко. Волнения и страхи не сделают ее жизнь счастливее.

– Ой, и правда! – оживилась Луна, вспомнив о купеческой дочери. Ярмарка собирала много разного люда, глядишь, и на самом деле прилетит нечаянная весть. – А вдруг и Змей там околачивается? Ведь не может быть, чтобы они нас не искали!

Царевна хоть и понимала, что за прошедшие годы ее друзья могли измениться до неузнаваемости, но все равно надеялась, что не ошибется и не пропустит мимо. «Рыжие-то не так часто встречаются!»

Лоза не стал огорчать Тиллю, у которой, наконец, загорелись глаза, что его и ее считают погибшими, а потому навряд ли пытаются отыскать. Пусть этот день в череде серых будней станет праздничным.

Она действительно вела себя как дикарка. То визжала от счастья, когда увидела колесо на шесте, к которому были навязаны радужные ленты, то потянула к прилавку, над которыми вились осы – это разноцветные звезды и петушки, сделанные из расплавленного сахара, манили живность своей сладостью, то упрашивала купить крикливую заморскую птичку, без конца повторяющую слово «дур-р-рак». Перебрала кучу бус, прежде чем примерила по клятвенному заверению продавца жемчуговые, которые так и остались на ее шее по настоянию Лозы, смеялась, вздыхала, принималась петь и вдруг замерла у лавки, за распахнутыми дверями которой виднелись огромные куклы, выряженные как барышни. Стояла столбом и не замечала, что мешает протолкнуться люду, желающему принарядиться.

– Хочешь вон то платье? – Лоза подвел ее к красному, к которому в придачу шли атласные туфельки и бархатный мешочек с золотым витым шнуром.

Ведь видел, что хочет и мысленно уже примеряет, но Тилля вдруг сникла. Даже посерела лицом.

– Нет, пошли отсюда.

– Я куплю, денег хватит, – задержал он ее за руку, но она лишь покачала головой.

– Давай лучше новую скатерку посмотрим. И вязанные носки для Ветра, – подняла виноватые глаза. Ведь знала, что Саардис будет злиться. – Мне кажется, ему зябко.

– Тилля, – Лоза старался быть сдержанным или хотя бы казаться таковым, – ему ни холодно, ни жарко. Тому, у кого не стучит сердце, все равно, держишь ты его за руку или вовсе не замечаешь. Вспомни воина в подземелье – часто его навещали? Может быть, его тоже умывали и расчесывали волосы? Пели колыбельные и старались согреть своим телом? Подумай, сколько поколений монахинь сменилось, прежде чем пришло его время? И пришло ли?

Луна подняла голову, и он осекся. Слезы висели на кончиках ее ресниц, она резко смахнула их ладонями. Сбежала по деревянным ступенькам и будто споткнулась на мостовой, замерла на месте.

– Мне не нужно то красное платье, – Тилля полуобернулась на идущего следом Лозу. – И не нужны атласные башмаки, как бы они ни были хороши. Куда я в них пойду? К реке за водой? А может, мешок с золотой тесьмой пригодится для грибов? А, Саардис?

Он порывисто развернул Луну и прижал к своей груди, не давая ей и шанса вырваться.

– Ты прости меня, дурака. За все прости. Я хотел подарить тебе радость, а оно вон как вышло… Ну, хочешь, пойдем купим ту дурацкую птичку?

Царевна потерлась щекой о колючую ткань, оставила на ней влажный след, подняла покрасневшие глаза на друга.

– И ты прости, Лоза. Я не хотела… Напустилась ни за что ни про что. Не виноваты мы, что жизнь так сложилась. Ни ты, ни я не виноваты. И птичка мне не нужна. Крикливая очень…

Двое стояли так тесно обнявшись, что текущая мимо толпа – пихающаяся, ворчащая, орущая и лузгающая семечки, не смогла их разъединить. Лишь когда на душе наступил относительный покой, они расцепили руки. Лоза долго смотрел на Луну, на появившиеся по весне веснушки на ее носу, на волосы, которые хоть и были темными, но на солнце отсвечивали рыжиной, на слипшиеся от слез ресницы, которые теперь казались необыкновенно длинными, на губы, что припухли как у малого дитя, разобиженного на весь свет, и так ему захотелось поцеловать Тиллю, что он невольно потянулся. Она не оттолкнула, подставила губы.

Тот поцелуй был горек.

А когда оба осознали, что натворили, отпрянули друг от друга.

– Тилля, – позвал Саардис, видя, что еще мгновение и Луна побежит от него не разбирая дороги.

– Что же мы наделали? – не произнесла, простонала она. – Что же мы наделали…

Возвращались в молчании. Луна шла впереди, Лоза плелся сзади.

Только у реки, когда он вставлял весла в уключины, а она пристраивалась на носу лодки так, чтобы не видеть его лица, Саардис решился:

– Я останусь, если ты попросишь…

Она помедлила с ответом.

– Не сегодня.

– Хорошо, я только доведу тебя до порога.

Закрылась дверь, а вместе с ней захлопнулся мир, в котором были хоть какие-то краски. Лозе бы завыть волком, в ярости крушить и громить, а он медлил уходить.

Едва нашел силы, чтобы поднять руку и проговорить фразу, которую и забыл, когда в последний раз произносил вслух, поскольку давно обходился без нее, поднаторев в магии:

– Дорогу идущему бах…

Дикий крик разорвал тишину.

– Нет! Нет!!!

Лоза влетел, едва не выломав дверь.

Скамья, на которой еще утром лежал Ветер, была пуста.

– Его нигде нет. Его нигде нет! – Луна выглядела безумной. Страх, что больше никогда не увидит Ветра, и неверие, что он мог уйти, не сказав ни слова, сделали ее такой. Тилля распахнула окно, вывалилась из него по пояс и закричала: – Ветер! Ветер!!!