Глава 5

Илья

Я придержал дверь и наблюдал, как Ева осторожно вышла, двигаясь так, будто каждый шаг отдавался болью в её теле. Она прижимала рюкзак к груди, словно он был щитом, и опустила голову, пряча лицо под спутанными прядями волос. В мягком свете уличных фонарей складов и зданий её фигура казалась почти нереальной — хрупкой, как тень на грани исчезновения.

— Смотреть вперёд, — сказал я, обводя взглядом своих людей, кто осмеливался взглянуть на неё.

Мои люди почтительно отвернулись, делая вид, что не замечают состояния её лица.

Я повёл её наверх, используя это время, чтобы взять эмоции под контроль. Но когда я открыл дверь и она вошла внутрь, мне пришлось проглотить весь гнев и ярость, которые снова поднялись во мне, когда я посмотрел на неё.

Она остановилась посреди просторной комнаты, и свет встроенных светильников, мягко льющийся с высоких потолков, безжалостно высветил её лицо. Левый глаз уже начал заплывать, кожа вокруг натянулась, приобретая багровый оттенок. Щека пылала ярко-розовым, как след от удара, оставленный кулаком того ублюдка. Губа треснула, и под носом застыла корка крови, размазанная неровными полосами. Её лицо было словно холст, на котором кто-то с яростью выплеснул свою злобу. Я хотел убить подонка, который её ударил. Я сделал глубокий успокаивающий вдох.

— Нужно приложить лёд к этому глазу, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё полыхало.

Ева подняла на меня взгляд, но промолчала.

Я зарычал, не в силах сдержать раздражение:

— Ева, чёрт возьми, скажи, что тебе нужно.

Её губы дрогнули, и я увидел, как она борется, чтобы не развалиться на куски.

— Я боюсь полиции, — прошептала она, и этот шёпот был тяжелее крика.

— Тебе не обязательно возвращаться к ним.

Она смотрела на меня, и в её глазах плескалась такая печаль, что я почувствовал, как тону. Ева боролась с собой, чтобы не заплакать, и это было мучительно наблюдать. Она не плакала, хотя я знал, что ей этого хотелось.

— Хочешь, я вызову врача?

— Нет, спасибо, — её голос был тихим, но твёрдым, будто она цеплялась за остатки контроля.

Я прошёл к кухонной зоне, где чёрный мрамор столешницы блестел под светом. Открыл холодильник, вынул пару гелевых пакетов со льдом, которые держал для таких случаев, и аккуратно положил их на стойку.

— Приложи к глазу. Это снимет боль.

Она посмотрела на пакеты, но не двинулась. Её пальцы нервно теребили ремешок рюкзака, и я заметил, как дрожат её руки.

Я огляделся: кожаный диван глубокого серого цвета, стеллажи с книгами и винилом, запах свежесваренного кофе, всё ещё висящий в воздухе. Это место было моим убежищем, но сейчас оно казалось слишком большим, слишком холодным для неё.

— Мне нужно спуститься вниз на пару часов. Еда в холодильнике, чай и кофе в шкафу справа. Прими ванну, если хочешь. Делай что угодно. Никто сюда не войдёт.

Она кивнула, едва заметно, и я подавил порыв шагнуть к ней, обнять, прижать к себе, чтобы прогнать страх из её глаз. Чёрт, я не понимал, почему мне этого хочется. Я отвернулся, чтобы не видеть её лица.

— Ты здесь в безопасности, ладно? Просто устраивайся поудобнее.

Не говоря ни слова, она повернулась и пошла в ванную.

***

Я шагал по территории, ярость текла по венам, как расплавленный металл. Ночь была холодной, ветер нёс запах с реки, где-то лаяла собака. Яков вышел мне навстречу, его тяжёлые ботинки хрустели по гравию.

— Где они? — прорычал я, не замедляя шаг.

— Третий отсек.

Он пошёл рядом, его лицо было каменным, но в глазах мелькала искра предвкушения.

— Что хочешь, чтобы я сделал?

— Следи, чтобы я их не прикончил.

В третьем отсеке пахло сыростью и старым металлом. Два ублюдка сидели на металлических стульях, руки скованы наручниками за спиной. Их головы свисали на грудь, как у сломанных кукол. Они всё ещё были без сознания, и это бесило меня ещё больше — я хотел, чтобы они чувствовали каждую секунду того, что их ждёт.

Я схватил шланг, лежавший у стены, и повернул кран на полную. Ледяная вода хлынула на них, как пощёчина, и они задёргались, захлёбываясь, кашляя, как рыбы на суше. Их глаза, мутные от боли и страха, наконец нашли меня.

Я бросил шланг и подошёл к ним:

— Расскажите мне о девушке.

Один из полицейских плюнул на пол:

— Ты хоть знаешь, кто мы? Мы полицейские, чёрт возьми!

Мой кулак врезался в его лицо раньше, чем я успел подумать. Хруст кости, кровь, хлынувшая из его носа, — это было как музыка.

— Неправильный ответ. Почему вас двоих приставили к ней?

Другой, с квадратной челюстью, уставился на меня, его глаза блестели злобой:

— Какое тебе дело?

Я ударил его вдвое сильнее. Он застонал, сплюнул кровью, и я заметил, как его зубы окрасились алым.

— Ты за это заплатишь, ублюдок. Ты труп.

— Почему вас двоих поставили присматривать за ней? — повторил я, мой голос был холодным, как сталь.

Сальный поднял лицо, его глаза сузились:

— Никто не хочет её защищать. Она просто тупая шлюха, до которой никому нет дела.

Хруст. Мой кулак снова нашёл его нос. Он громко застонал, его голова откинулась назад.

— Попробуй ещё раз.

Он посмотрел на меня, и впервые в его глазах мелькнул настоящий страх:

— Люди в полиции напуганы. Они знают, что она — мишень, а последних четверых полицейских либо расстреляли, либо убили. Никто не хотел браться за эту работу.

Это заставило меня остановиться.

— Полицейские не могут просто отказаться от работы, потому что боятся.

Он сплюнул кровь на пол:

— Официально нет. Но вдруг все надзирающие оказались заняты, и свободных людей не нашлось.

Я прищурился:

— Почему вы двое?

Он оскалился, его окровавленные зубы выглядели жутко:

— Я задолжал следователю Шевцовой, и нам пришлось прикрывать эту неблагодарную стерву.

Не похоже, чтобы они были связаны с Лебедевым. Я отступил.

— Представления окончены. Итак, кто из вас, придурков, пытался её изнасиловать?

Тощий махнул головой в сторону своего напарника:

— Он сделал это.

Мы с Яковым отошли в сторону, пока они препирались, их голоса эхом отдавались в пустом отсеке.

— Заткнись, идиот!

— А что? Это ты изуродовал ей лицо.

— Ты же сам предложил её использовать.

— И ты же не жаловался.

Я боролся с желанием вытащить пистолет и всадить пулю каждому между глаз. Вместо этого я жестом велел Якову взять контроль. Я знал: если продолжу, не удержусь и прикончу их. Как бы эти мрази ни заслуживали смерти, два мёртвых полицейских только усложнят нам жизнь.

Я стоял, скрестив руки, и без эмоций смотрел, как Яков работает — сначала кулаками, потом металлической трубой, что валялась в углу. Когда он закончил, они едва дышали, их лица превратились в кровавое месиво.

Я подошёл к тому, кто сидел на Еве, когда мы вошли в номер дешёвой гостиницы. Схватил его за волосы, скользкие от крови, и резко дёрнул голову назад.

— Кто ты? — прохрипел он.

— Я тот, кто превратит твою жизнь в ад, если ты заикнёшься о сегодняшнем вечере.

— Моя жизнь уже ад, мужик. Мне нужен доктор. Пожалуйста…

Я посмотрел на него без тени жалости:

— Если ты упомянешь меня хоть кому-то, этот вечер покажется тебе СПА-салоном.

— Я даже не знаю, кто ты!

Я поднял его водительские права и удостоверение полицейского, демонстративно их разглядывая:

— Но я знаю, кто ты.

Его глаза расширились от ужаса.

Я наклонился и прошептал ему на ухо:

— Куда убежала девушка?

— О чём ты? Она с тобой…

Я дёрнул его голову сильнее:

— Попробуй ещё раз.

Его глаза побелели от страха:

— На нас напали… сзади, — его голос дрожал. — Мы ничего не видели. Очнулись — её уже не было. Не знаем, с кем она уехала, куда…

Я опустил его голову и отступил назад.

— Что ты думаешь? — спросил я Якова.

Он пожал плечами, его лицо было бесстрастным:

— Думаю, они выдержат ещё немного.

Один из полицейских заплакал:

— Я больше не могу. Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Не обращая на них внимания, я посмотрел на Якова:

— Когда надоест, высади их где-нибудь и вызови полицию.

Он хрустнул костяшками пальцев, его губы растянулись в холодной улыбке:

— Мне не надоедает.

— Постарайся не убить их.

Яков холодно улыбнулся:

— Я с этим разберусь.

***

Я смыл кровь с рук в ванной на складе, вода в раковине окрасилась розовым. Мысли крутились вокруг Евы. Когда она позвонила, её голос, пропитанный страхом, полоснул меня, как нож. Мы с Яковым уже возвращались на склад, но я связался с контактом, чтобы вычислить, откуда был звонок. Парковка дешёвой гостиницы встретила нас вонью перегара и тухлого мусора. Мы стояли, оглядываясь, пока её крик — пронзительный, душераздирающий — не разорвал ночь из комнаты наверху.

Когда я выбил дверь комнаты и увидел это животное на Еве, мне потребовались все силы, чтобы не убить человека на месте.

Состояние того дешёвого номера в гостинице, с пустыми пивными бутылками и переполненной пепельницей, взбесило меня. Я думал, что, вернув её полиции, обеспечу ей безопасность. Вместо этого она попала к двум мразям, которые не заслуживали дышать.

Я вернулся в лофт, постучал в дверь, чтобы не напугать её, и вошёл. Остановился, когда обнаружил, что она сидит на моём диване, одетая в штаны для йоги и большой свитер. Она прижимала пакет со льдом к глазу, а другой глаз настороженно следил за мной.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, останавливаясь в паре шагов.

— Нормально, — её голос был хриплым, будто слова царапали горло.

Я подошёл к кухонному острову, достал из ящика пузырёк с таблетками и поставил его на стеклянный кофейный столик. Потом налил ей воды из фильтра, графин звякнул о стакан. Поставил его рядом с таблетками и опустился в кресло напротив.

Она уставилась на пузырёк:

— Что это?

— Обезболивающие. Ацетаминофен с кодеином. Они помогут от боли.

Её язык осторожно коснулся треснувшей губы, и я заметил, как она вздрогнула от боли:

— У меня были такие, когда я повредила ногу.

Мне хотелось выпить — бутылка виски в баре манила, — но я не хотел, чтобы она видела, как я пью. Не после того, через что она прошла. Не хотел, чтобы она думала, будто я могу стать таким же, как те ублюдки.

Она отложила пакет со льдом, и я увидел её глаз — не слишком опухший, но кожа под ним уже начала синеть. Ева попыталась открыть пузырёк, но её пальцы дрожали, крышка не поддавалась.

Я наклонился и протянул руку. Она передала мне пузырёк, избегая смотреть в глаза. Я открыл его, высыпал две таблетки ей на ладонь.

— Начни с двух. Если будет больно, через пару часов можно ещё одну.

Она проглотила таблетки, запив водой. Я изучал её. Она выглядела такой хрупкой, будто одно неверное движение — и она разлетится на куски. Синяки заживут, но то, что произошло сегодня, оставило рану глубже, чем может залечить лёд или таблетки.

— Ты ела? — спросил я.

— Я не была голодна, — её голос был почти шёпотом.

Она выглядела измученной. Ей нужно было поесть, но я не стал давить.

— Что с ними случилось? — вдруг спросила она, прерывая мои мысли.

Я не хотел пугать её, но и лгать не собирался. Она заслуживала знать, что я сделал с теми, кто посмел её тронуть.

— Мы с Яковым с ними разобрались.

Она уставилась на меня:

— Они мертвы?

Я подумал о Якове и его металлической трубе:

— Они очень близки к смерти, но не мертвы.

Она глубоко вздохнула, её плечи чуть расслабились.

— У тебя будут из-за этого неприятности?

— Они не заговорят ни о тебе, ни обо мне.

Её взгляд скользнул по мне, избегая глаз:

— Что ты хочешь за то, что помог мне?

— С чего ты взяла, что я чего-то хочу?

Она теребила в руках пакетик со льдом:

— Каждый чего-то хочет.

Я подумал об этом:

— Я хочу, чтобы ты хорошо выспалась.

Она подняла на меня свои зелёные глаза, изучая моё лицо:

— Это всё?

Я знал, о чём она спрашивает, и меня бесило, что ей вообще пришлось спросить:

— Это всё.

Ева нервно сглотнула:

— Если мне придётся… ну, знаешь… я бы предпочла с тобой.

Я откинулся в кресле, скрестив руки:

— Ты хочешь сказать, что, если выбирать между мной и теми грязными полицейскими, ты бы выбрала меня?

Она сильно покраснела:

— Я думаю, ты будешь… лучше.

Ирония её слов резанула меня. Я посмотрел на её покрытое синяками лицо. Я никогда не прикоснусь к ней. Она была слишком хрупкой, слишком уязвимой — не для игр, в которые я привык играть.

— Я никогда к тебе не прикоснусь.

Она втянула воздух:

— Ты не прикоснёшься?

— Ты не в моём вкусе, — солгал я.

Она избегала моего взгляда:

— Ты расскажешь полиции, что я здесь?

— Нет, если ты этого не хочешь.

Она покачала головой:

— Нет, не хочу.

— Тогда полиции не нужно знать.

Она закрыла глаза, а затем открыла их. Они были расфокусированы:

— Я странно себя чувствую.

Чёрт. Я привык глотать по три таблетки, не думая. Забыл, какая она маленькая.

— Это кодеин. Он оказывает успокаивающее действие.

— Врач говорил не брать больше одной, — пробормотала она.

— Сегодня ты будешь спать крепко.

Она боролась с сонливостью:

— Можно мне остаться здесь? Если ты позволишь.

— Ты можешь занять кровать.

Ева посмотрела на кровать в дальнем углу лофта, её глаза мило затуманились:

— Она слишком далеко.

— Тебе нужна помощь?

— Не могли бы вы… подвинуть кровать поближе?

Я невольно усмехнулся. Встал:

— Давай я помогу тебе лечь спать.

Она подняла голову, глядя на меня с удивлением:

— У тебя очень красивые глаза.

— Спасибо, — я наклонился ближе. — Могу я отнести тебя в постель?

— Не уверена, что ты сможешь. Я тяжелее, чем выгляжу.

Я легко подхватил её на руки. Она была невесомой, мягкой, как пёрышко.

— Думаю, справлюсь.

Ева смотрела на меня, пока я пересекал лофт:

— Ты тревожный человек, Илья.

— Что это значит?

— Ты из плохих парней.

— Ты права.

Я положил её на кровать и накрыл одеялом. Она неуклюже схватила мою руку:

— Спасибо.

— За что?

Она уставилась на меня остекленевшим взглядом:

— Я не хотела, чтобы мой первый раз был таким.

Я нахмурился, не понимая:

— Про что ты говоришь?

Она закрыла глаза:

— Моя первая близость… с мужчиной.

Какого чёрта?

— Ты хочешь сказать, что ты девственница? — я не верил своим ушам.

— Это не преступление, — пробормотала она, засыпая.

Я стоял, глядя, как её дыхание выравнивается. Как, чёрт возьми, она может быть девственницей? Она же стриптизёрша.

Я смотрел на её спящее лицо. Я мог бы показать ей такое, о чём она даже не мечтала. Заставить её хотеть меня, нуждаться во мне, пока я не стану для неё всем. И, сделав это, я бы присвоил её себе.

Разве это так плохо?

Но она не была как женщины, с которыми я привык иметь дело. Те знали, где проходит грань, умели остановиться. Ева бы не остановилась. Она отдала бы всю себя, пока от неё ничего не осталось бы, а я был достаточно подлым, чтобы позволить ей это сделать.

Меня затошнило от самого себя. Она девственница.

Я смотрел на неё, мирно спящую. Она не могла остаться. Теперь, когда я почувствовал этот интерес, это место стало для неё опасным. Лучше всего — отправить её в бега. Дать денег, помочь с планом. А потом закрыть эту дверь и забыть о ней.

Я взял бутылку виски из бара, бросил на Еву последний взгляд и направился в кабинет. Мне нужно было напиться.