Всё дальнейшее я видела словно на мутном экране старого лампового телевизора. Две незаметные тени вдруг обрели цвет и плотность, скользнули к Ваендис и оттеснили её от входа в Золотой дом. Она возмущённо зашипела и воинственно вскинула руку, но моё зрение уже сфокусировалось на другом. Всё остальное стало лишь фоном, размазалось, замылилось, слилось в пёстрый шум. Я смотрела на батончики в своей руке. Не видела, что сзади подошёл Мейер, только почувствовала, как на живот привычно легла тяжёлая рука, и услышала знакомый до мурашек голос:

– Оно того не стоит.

Умом я понимала. Хотела бросить чёртовы конфеты в лужу у крыльца, но не могла. Хотела отшвырнуть подальше, но безвольно держала в ладони. Хотела растоптать ногами, но вместо этого как завороженная вдыхала знакомый аромат. Всё тело реагировало на близость наркотика, как на самую возбуждающую эротическую сцену: сладкой судорогой скрутило живот, напряглись соски, губы налились кровью в ожидании изысканно горького, дурманящего вкуса. От предвкушения удовольствия даже перестали трястись руки.

Мейер не пытался отнять батончики, хотя с лёгкостью мог бы это сделать. Он ждал, когда я сама решусь избавиться от них. А я всё тянула, спорила с собой и проигрывала в этом споре. А потом к нам подошёл сыскарь в пёстрой униформе и что-то сказал, но сквозь шум в ушах слов было не разобрать. Я понимала, что должна сделать. Пересилить зависимость, оказаться выше неё, отдать батончики. Но я так устала! Мне так хотелось хоть на минуту перестать чувствовать всю эту боль и тяжесть…

Наверное, я бы сдалась, если бы не голос за спиной:

– Я с тобой. Ты самая невероятно восхитительная женщина на свете. Я помогу тебе справиться с тем, что будет дальше.

Я почти повисла на руке Мейера и чувствовала его ровное дыхание и сердцебиение за спиной. Чувствовала его силу и уверенность. И ту опору, которую не нашла в себя, я обрела в нём. Протянула дрожащую руку и вложила батончики в ладонь сыскаря. Обернулась к Мейеру, зарылась лицом в плащ на его груди и горько, отчаянно разрыдалась.

Из Золотого дома послышались визги, что-то загрохотало, краем глаза я видела вспыхивающую магию, но Мейер уже уносил меня прочь. Обратно в клинику.

Следующие два дня я запомнила смутно, и в то же время в память отчётливо врезалось ощущение: мне было очень плохо. Так плохо, что без слова на букву «Х» тут не обойтись, но принцессы вряд ли матерятся, даже если они фальшивые. Я представляла собой живое пособие на тему «Наркотики – зло».

Измучив себя, Мейера и персонал клиники, на третью ночь я наконец смогла уснуть.

И это было победой. Тяжёлой, вымученной победой. О, как сладко спать! Только новоиспечённые родители знают, насколько бесценен на самом деле сон. Спала я как младенец – вздрагивала, просыпалась, плакала от обиды на то, что проснулась, снова забывалась коротким рваным сном и снова просыпалась, теперь уже от голода.

В таком лоскутном сне прошли сутки, едва ли за них я бодрствовала больше пары часов. Под вечер третьего дня стало легче.

– Завтра будет суд, – напомнил Мейер, вынимая меня из ванной. – Можем перенести заседание, если ты не в состоянии идти. Нет смысла себя мучить ещё раз.

Он поставил меня на коврик и завернул в большое мягкое полотенце. В голове немного шумело, но сегодня самочувствие было в сто раз лучше, чем вчера.

– Нет. Давай с этим разберёмся. А ещё лучше давай я заберу заявление…

Забрать заявление хотелось по двум причинам: я слишком сильно устала от всех этих разборок и хотела увидеть, не изменится ли после этого отношение Мейера. Он пока вёл себя идеально. Не отходил ни на шаг, поил, пытался кормить и носил в ванную. И всё это нежно, без упрёков, ропота и раздражения. Настолько изумительно заботливо, что верилось с трудом.

– Так это не работает, – улыбнулся Мейер. – Если заявление подано, должно состояться заседание. Не переживай, самое страшное, что они мне сделают – выкинут из списка на право ухаживания за переселенкой. А мне, собственно, этот список больше и не нужен. Я своё счастье уже нашёл.

Подхалим! Но такой хороший, прямо ух. Меня, конечно, до сих пор штормило, и настроение было странным. Когда Мейер прижимал меня к груди, порой всё-таки хотелось совершить насильственные действия несексуального характера и огреть его табуреткой, хотя даже сквозь призму изменённого сознания я понимала, что это было бы несправедливо. Однако сегодня карусель бесконечного ПМСа, кажется, изволила остановиться. Злиться на Мейера я уже не могла – устала. Хотелось не застревать в прошлом, а двигаться дальше, тем более что он извинился. Много раз. Очень много раз.

– Спасибо, – перехватила я у него полотенце. – За всё спасибо.

Я плавно к нему прижалась и обняла обеими руками. Мейер потерянно замер. Не ожидал, вероятно, благодарности, потому что последние два дня слышал только упрёки, стоны и жалобы.

– Не за что. Мне нравится о тебе заботиться. Ты такая хрупкая и… ранимая.

Прекрасные эвфемизмы для слов «ноющая» и «капризная».

– Отнесёшь меня в постель? – ласково попросила я.

Ходить-то я уже прекрасно могла, но хотелось на ручки. А ещё хотелось поесть и вволю нанежиться в объятиях своего вилерианца, и сложно было определиться: сожрать Мейера или вероломно лишить невинности. Оба варианта имели свои весомые плюсы.

– Конечно, – он легко подхватил меня под место, успешно находящее для себя приключения, и вынес в спальню.

Полотенце сползло, но я коварно не стала его поправлять. Усадив меня на постель, Мейер заметил творящееся непотребство, чуть порозовел и очень чинно прикрыл мне грудь пушистой махровой тканью. Все эти дни он вёл себя настолько подчёркнуто равнодушно по отношению к моим прелестям, что они аж заволновались, не вышли ли в тираж, пока болеет хозяйка.

– Ты голодный? – спросила я, нарочно игнорируя, что полотенце опять начало сползать, и даже расправила плечи, чтобы немного помочь процессу.

– Что? – рассеянно переспросил Мейер, внимательно следя за махровым беспределом.

– Говорю: в шкафу спрятался медведь, – ласково промурлыкала я, наблюдая, как постепенно учащается дыхание и расширяются зрачки вилерианца.

Видимо, с прелестями всё в порядке.

– Да, – не стал спорить Мейер.

Я притянула его к себе поближе, чтобы в очередной раз не сбежал. На сонную утреннюю попытку даже не соблазнения, а просто благодарного поцелуя он отреагировал следующим образом: заверил, что любит меня больше жизни, с диким видом сполз с кровати и заперся в ванной. Затем вышел и сурово сказал: «Лиза, давай подождём хотя бы до завтра? Врач говорил, что ты пока ещё не отошла от последствий абстиненции. С моей стороны было бы непорядочно переступать некоторые границы». Я, разумеется, обиделась, отвернулась, зарылась в одеяло и принялась продумывать план возмездия, но примерно на самом интересном месте уснула.

И вот мы здесь.

– Мне нравится, когда ты носишь меня на руках, – призналась я, забравшись ладонью под ворот его рубашки.

Легонько сжала перекатывающиеся под горячей, гладкой кожей мышцы плеча. Наклонилась и поцеловала в шею. Мейер шумно выдохнул и шёпотом проговорил:

– Лиза, мы же даже не женаты…

– Какой кошмар! – фальшиво ужаснулась я. – Разврат средь бела дня!

Чтобы не сбежал, одной рукой обвила его шею, а другой продолжила гладить рельефное тело. Тело замерло в нерешительности.

– Лиза, я хотел бы сначала жениться на тебе…

– Кто ж тебе даст? – фыркнула я ему в ухо и прикусила для ясности.

– Что? – растерялся он.

– То, – не растерялась я в ответ.

Решив, что кто-то слишком много разговаривает, впилась в его губы, привлекая ближе к себе. Мейер наконец вспомнил, что руки ему даны, чтобы ими трогать, и накрыл широкой ладонью мою скулу. Пальцы зарылись в волосы, а язык прошёлся по моей нижней губе. Внутри всё аж завибрировало от предвкушения. После всех этих мучений и страданий отчаянно хотелось ласки и удовольствия. Обвив могучую шею вилерианца обеими руками, я повалила его на постель. Смятое полотенце осталось свешиваться с краю, а на мне были лишь отблески желтоватого света, льющегося из настенных бра.

– Лиза, ты ещё не до конца пришла в себя после… болезни… – Мейер оторвался от моих губ и заглянул в глаза. – Пока я не уверен, что ты действительно этого хочешь…

– Я действительно этого хочу, – томно прошептала я и потёрлась о него грудью. – Ужасно хочу тебя. Твои руки, губы, пальцы… Хочу ощутить тебя в себе… Безумно хочу!

– Лиза, я бы не хотел пользоваться твоим неоднозначным состоянием…

– А ты не пользуйся, давай пользоваться буду я, – игриво прошептала ему на ухо. – Тогда чур я сверху.

Мейер тяжело дышал. Я нежно прошлась рукой от его груди вниз и погладила внушительный аргумент в пользу скорейшего грехопадения.

– Лиза, я безумно тебя люблю и хочу, но боюсь, что сейчас ты неадекватна, а когда придёшь в себя, то возненавидишь меня за то, что я воспользовался твоей слабостью, – твёрдо сказал Мейер, и убрал мою руку с аргумента.

А потом и вовсе одеялом меня накрыл. И отодвинулся. Он посмел отодвинуться!

Даже не знаю, что уязвило сильнее – что он опять мне отказал или что назвал неадекватной. Вся нерастраченная сексуальная энергия мгновенно обернулась ядовитой яростью. Щёки запылали от возмущения и негодования, а отсутствие табуретки под рукой ощутилось наиболее остро.

– Меня просто поражает, как ты умудряешься быть таким чутким и таким бесчувственным одновременно! А ещё бесит твоя щепетильность, вылезающая когда не нужно. Это был последний раз, когда я предлагала, Мейер. И, вероятно, вообще последний раз, потому что я до чёртиков устала думать, что со мной не так, раз ты постоянно мне отказываешь! – прорычала я, подхватила полотенце и сбежала в ванную.

– Лиза, – позвал он, но я уже бабахнула дверью и осела на золотой бортик.

Обидно было до слёз, и сдерживать их не стала.

– Лиза, ненаглядная, пожалуйста, не воспринимай это так… – поскрёбся с той стороны Мейер. – Ты для меня самая желанная и красивая, просто твоё текущее состояние…

– Сделай одолжение и заткнись уже! – не выдержала я, а потом швырнула мыльницей в дверь.

Попала, мыльница красиво разлетелась на кусочки, а на душе стало ещё гаже. Не помню, чтобы хоть когда-нибудь чем-то швырялась, но этот Мейер кого угодно доведёт. А могли бы совершенно чудесно проводить время, между прочим.

Видимо, эта светлая мысль пришла и в его голову тоже.

– Лиза, я, возможно, опять неправильно что-то сделал, но… вдруг завтра или послезавтра ты бы пожалела?..

– Надо было просто сделать так, чтоб не пожалела! – обиженно всхлипнула я. – А сейчас я жалею, что вообще с тобой связалась! И я тебя уверяю, до завтра это не пройдёт! Уходи, не хочу с тобой разговаривать!

– Лиза, вчера ты злилась из-за того, что шкаф неплотно стоит к стене. Помнишь, сколько раз я его двигал, чтобы он перестал тебя раздражать? – мягко начал он. – А потом ты выкинула кашу, потому что она была несладкая. И следом выкинула сахар, потому что он должен был быть в каше, а не в отдельной сахарнице. А прошлой ночью тебе казалось, что из-под кровати лезут монстры, и я почти всю ночь их отгонял, хотя, кроме пыли, там точно ничего не было и нет. Ненаглядная, мне тяжело понять, пришла ты уже в себя или это последствия отказа от льифа. Пожалуйста, не обижайся.

– Я же говорила тебе сегодня, что мне лучше!

Утёрла глаза полотенцем и шмыгнула носом. Обидно было дико.

– Лиза, я вижу, что лучше, но «лучше» ещё не значит «окончательно здорова и пришла в себя», – тихо отозвался Мейер.

Отвечать ничего не стала, вместо этого разрыдалась ещё сильнее. Почему всё вечно через одно место, а?

– Можно я зайду?

– Нет!

– Лиза, пожалуйста, не расстраивайся так. Целитель сказал, что завтра тебя выпишет. Мне, кстати, пришло письмо от сыскаря, пока ты купалась. Хочешь, прочитаю?

– Ничего от тебя не хочу! – капризно ответила я, но потом всё-таки взяла себя в руки. – Но письмо прочитай.

– Ладно, – повисла небольшая пауза, потом Мейер заговорил снова: – Они благодарят нас за содействие в выявлении преступной схемы. Выяснилось, что все девушки, проживающие в Золотом доме, употребляли льиф в больших количествах. Их лечение уже начали, но им всем предстоит долгая реабилитация. Одну из девушек, оказывается, искали родственники с другого континента. Среди гостей Ваендис, которые находились в Золотом доме, был и Рьенинг Крумпатур, которому вменяют производство разных наркотиков и торговлю ими. Тут целый список, помимо льифа. Тебя на допрос вызывать больше не планируют, твоё имя в судебном процессе участвовать не будет, как я и просил, потому что суд будет публичный. Что ещё? – он на секунду замолчал и потом продолжил: – Служащие сыска желают тебе скорейшего выздоровления и просят историю твоей болезни для ознакомления, на всякий случай – вдруг методы твоего врача помогут другим пациенткам.

– Не знаю, как насчёт других девушек, а Ваендис пусть поят этим вашим лекарством по десять стаканов в день. Для профилактики, – прорычала я, утирая слёзы.

– Думаю, что её ждёт изгнание с Вилерии, что куда хуже, чем лекарство, – отозвался Мейер.

– Изгнание? Всего лишь? – возмутилась я.

– Ты забываешь, что вилерианцы не могут жить в других мирах. После изгнания она продержится неделю или от силы две, но неизбежно выгорит. Это на самом деле страшная смерть, долгая и мучительная. Высшая мера наказания у нас. Даже казнь через обезглавливание куда милосерднее.

Меня передёрнуло от вилерианского милосердия.

– И когда будет суд?

– Пока точную дату не сообщают. Думаю, всё будет зависеть от того, когда девушки смогут дать показания. А ты хотела бы на него пойти?

Хотела ли я снова увидеть Ваендис и этих несчастных куртизанок, «единственных свободных женщин Вилерии»? Оказаться в толпе журналистов, сыскарей, любопытствующих бездельников и сплетников? Послушать, чем могла бы обернуться моя жизнь, если бы Мейер не вернулся?

– Нет. Ничего не хочу знать об этой истории, кроме того, чем она закончится для Ваендис. А ещё хочу выкинуть все вещи и платья, что она подарила, – твёрдо сказала я. – Или даже сжечь.

– Как скажешь. Я бы вообще предложил вернуться в Листаматур после суда. У нас гораздо спокойнее. Я показал бы тебе город и дом, который строю, а ещё свозил бы тебя на озеро Фаль в горах. Оно такое чистое, что видно дно даже на глубине. Мы могли бы взять лодку и покататься на закате. Горы с одной стороны его словно обнимают, а на заре солнце раскрашивает их в разные цвета, и становится очень красиво. Есть ещё водопады у истоков Листы, там хорошо летом, потому что вода ледяная даже в самую жару, а вокруг цветут дикие крокусары. Думаю, тебе бы там понравилось.

– Ты мне зубы заговариваешь, – насупилась я.

– Есть немного, – признал Мейер. – Хотя всё это правда. Вилерия очень красива и разнообразна. Если ты любишь путешествовать, то мы этим обязательно займёмся. И на южные тропические острова сплаваем…

– Я на тебя слишком обижена, чтобы строить какие-то планы, Мейер.

– Хорошо. Тогда давай я схожу попрошу принести нам ужин, а ты пока выйдешь и ляжешь в постель? Только ноги не порань, я слышал – там что-то разбилось.

Ага, разбилось. Как мои надежды на томный вечер. Само упало и разбилось, Елизавета Петровна вообще ни при чём. За мыльницу стало стыдно, но от этого я ещё сильнее на Мейера разозлилась, потому что, как ни крути, это он виноват. Вообще во всём.

Судя по наставшей тишине, вилерианец действительно ушёл. Выглянула в спальню, убедилась в её пустоте и быстро оделась. Убрала осколки, залезла в постель и уткнулась пылающим лицом в холодные ладони. Как же я устала от всего! Даже от себя.

Мейер вернулся минут десять спустя с подносом в руках. Игнорируя его попытки заглянуть мне в глаза, поела молча, буркнула «спасибо» и завернулась в одеяло. Не жизнь, а треш-шапито какое-то.

Уснуть не получалось, мысли бегали по кругу с тараканами наперегонки. Тараканы, естественно, обгоняли со значительным преимуществом, а также задавливали количеством.

С одной стороны, Мейера можно понять. Про шкаф и кашу он не преувеличил. С другой, надо головой думать, прежде чем называть женщину неадекватной. Покажите мне хоть одну женщину, которая это потом забудет. Причём чем она неадекватнее, тем дороже обойдётся это слово сказавшему. И тут хорошо бы, конечно, сделать умное лицо и простить великодушно. Но как же я задолбалась его понимать и прощать! Нет, серьёзно, не отношения, а магазин дверных проёмов какой-то – мало того, что косяк на косяке, да ещё и стоит всё непомерно дорого. А платить приходится здоровьем. А оно у меня и без того пошатнувшееся, особенно после сегодняшнего.

Поняв, что так и не усну, а настроение хуже не станет, потому что хуже просто некуда, молча взяла со столика с цветами письма Полин и свекровища, включила прикроватную лампу и погрузилась в чтение.

Первыми прочла два письма от Полин. Со свойственной ей жизнерадостностью, которая у обычного задолбанного жизнью человека может вызвать только неприятие и нервный тик, она сообщала, что всё замечательно. Они замечательно добрались до Листаматура, замечательно пообщались с Мейером, замечательно получили компенсации от «Воздушного пути», но решили, что те слишком малы, и замечательно подали на компанию в суд. Полин прилагала свою почтовую карточку, подробно рассказывала, что в местное представительство (естественно, замечательное) вернули часть вещей, среди которых была сумка, напоминающая мою, но Полин не уверена, не ошиблась ли она в том, что эта замечательная сумка (описание на три абзаца) именно моя. Погода в Листаматуре замечательная, а Мейер – так и вовсе душка. И если до момента с Мейером, я просто просматривала письмо по диагонали, то тут взгляд невольно зацепился за строчки: «Мне больно смотреть, как сильно он переживает, и хотелось бы его утешить, но боюсь вмешиваться, чтобы не навредить».

Утешить ей хотелось бы. Мейера.

Вот гадина! Я аж задохнулась от праведного гнева. Нет, вы посмотрите! А что, в замечательном Листаматуре для замечательной Полин не нашлось других замечательных мужиков? Обязательно нужен мой косячный?

В общем, решила пока не отвечать, потому что ни одного цивилизованного слова для этой нахалки у меня не было. А ещё в глубине души всё-таки было немного страшно, что я действительно неадекватна и завтра обо всём содеянном пожалею. Так что письма свекровища я открывала во вполне определённом состоянии, совсем капельку далёком от замечательного.