Глава 12 Пустыня

Мансур

Пустыня раскинулась перед нами песчаным покрывалом. Живущие в ней народы называют ее морем без воды. Что-то в этом есть. Она бескрайняя, как морская гладь, убегающая к горизонту. Тут нет ничего, и в то же время есть все. Пустыня всегда разная, она меняет множество ликов, она вечна и никогда не стоит на месте — как и сама жизнь.

Песок — это то, чего везде в избытке. А уж в пустыне и подавно. Он везде — скрипит на зубах, попадает в глаза, из-за чего они воспаляются, сыплется за шиворот, доставляя массу неудобств. Пустыня шлифует кожу, делая гладким все, от лба до пяток. И в точности также стесывает неровности характера, учит терпению, смирению и умению ценить малое.

Но никогда не думаешь, пропуская песок сквозь пальцы, что это то, чем когда-то были могучие скалы. Гордячки, которые подпирали верхушками небо, стремясь все выше, к далеким звездам. А потом, разочарованные в дерзкой недоступной мечте дотронуться до них, они просто заснули в ледяной вышине, позволив вечной триаде — ветру, солнцу и дождю разрушить себя.

Горы медленно распались, рассыпались и устлали собой дороги, легли пылью под ноги путников. Таких, как мы сегодня. Нам предстояло пересечь безжалостную пустыню, служащую естественным барьером между землями драконов, людей и демонов. Легким такое путешествие не назовешь, безопасным тоже. Но выбора у нас нет.

Я покосился на Найяну. Как всегда, пытается увидеть все и сразу. Глаза сияют восхищением. Ею хочется любоваться бесконечно. Она впитывает в себя жизнь и улыбается. Ей все в новинку, все интересно, во всем хочется разобраться и понять. Именно это слово — «всё» — и подходит девушке лучше всего. Потому что в ней действительно есть всё — всё, что нужно для счастья.

Я отвел глаза и попытался думать о своем, сосредоточиться на том пути, что нам предстоял. Теперь, с верблюжонком и Лайлой, наша скорость замедлится и довольно ощутимо. Припасов хватит, но время тоже играет важную роль. Я обещал привезти Найяну до праздника в честь богини милосердия. Придется ускориться.

Но в пустыне самое бесполезное — это торопиться. Она не терпит ошибок и жестоко карает за допущенные просчеты. Противостоять дикой жаре не может никто, даже демоны. Не говоря уже о хрупкой Найяне. Прошло всего несколько часов с начала нашего пути, но солнце уже встало в зените, напекая так, что даже через мазь, нанесенную на лицо, шею, грудь и руки я ощущал жгучие укусы светила.

Поднявшийся ветер не принес облегчения, он только пыль, которая намертво прилипает к лицу, с собой притащил с гребней дюн, что тянутся вдалеке, напоминая спины древних огромных ящеров. Упругие порывы ветра, ударяя наотмашь, жалили кожу жарой, почти такой же невыносимой, как и у Прорехи, которая разверзлась, словно кара богов, неподалеку от земель драконов.

Если с ней ничего не сделать, ткань бытия может расползтись в разные стороны, как прогнивший материал, и тогда мало не покажется никому. То, что живет по ту сторону Прорехи, способно уничтожить все. Я видел это. И никогда не смогу забыть. Но сейчас лучше думать о другом.

Я посмотрел на верблюдов, которые спокойно трусили вперед. Эти животные рождены для пустыни, у них широкие копыта, чтобы не проваливаться в песок, длинная шерсть на спине — для защиты от ожогов жгучего солнца, их ноздри закрываются, чтобы в них не попадали песчинки, длинные ресницы, которые защищают глаза.

А вот моим спутникам приходилось несладко. Пора делать привал. Продолжим путь, когда схлынет волна зноя.

— Садись, — поставив навес и раскопав под ним песок до прохладного, я сел и похлопал рядом с собой, глядя на Найяну.

Она приняла приглашение. Улыбка блаженства растеклась по лицу. Люблю, когда она так улыбается. Внутри начинает печь — но вовсе не от жара пустыни. Смотрю на нее и не замечаю, что и сам делаю то же самое. Но замечает Эльмир. Его взгляды красноречивее слов. Тепло внутри сменяется мерзким холодком, который не назовешь приятным.

— Бедняжка, ей тоже жарко, — девушка с сочувствием посмотрела на ящерицу, которая попеременно оттопыривала в стороны лапки, пытаясь остудить их и дать отдохнуть от обжигающего песка. — Смешная!

— Брысь! — я пшикнул на геккона, который подбирался к моей ягодке.

— Не обижай родственника, — возмутилась она, увидев, как он отбежал от нас в сторонку и замер, кося выпуклым глазом.

— С чего бы это? — я изогнул бровь.

— Чешуйчатый, значит, родственник! — заявила эта стрекоза.

Что ж, пусть так. Широко улыбнулся, глядя на мини-дракона.

Песчаный белый крот высунул розовый нос из песка, поводил им, неожиданно резво вынырнул и набросился на геккона. Через секунду тот захрустел у него на зубах.

— Ну, а теперь что, — я со смешком развел руки в стороны, — предлагаешь поминки по родственнику устроить?

— Какой ты злыдень! — укоризненно глянула на меня, качая головой.

— Злыдень вон ползет, — указал на белого паука, который подбирался к Найяне.

— Святые угольки! — взвизгнула и прижалась ко мне.

В нос ударил аромат ее волос — и кому в купальне пришло в голову умастить их ароматом из цветов драконьего дерева?..

Я бросил в ужасного паука горсть песка, он тут же свернулся в шарик и шустро укатился прочь. Найяна рассмеялась и, увы, отодвинулась от меня.

— А вон там, смотри, — указал на чахлые кустики неподалеку, — нора сурикатов.

— Это кто такие?

— Песчаные суслики. Гляди, двое вылезли.

— Ой, точно! — она вытянула шею, разглядывая двух сурикатов — крупного и совсем маленького. — Мама с деточкой!

— Может быть. — Я сдержал улыбку и громко крикнул.

Малыш тут же упал, притворившись мертвым, а его мать нырнула обратно в нору.

— Мансур, ну что ты делаешь?! — тут же набросилась на меня. — Ведь до смерти беднягу напугал!

— Тссс, смотри.

Хитрец тем временем приоткрыл один глаз, осмотрелся внимательно и, убедившись, что ему ничего не угрожает, вскочил. Пискнул, подзывая маму. Она вылезла из норы, и они вдвоем замерли, вытянувшись столбиками.

— Что делают эти суслики? — Найяна уставилась на меня.

— Греют пузо на солнышке, — пояснил я.

— Ой, нет! — девушка вскочила.

С неба упала тень, и едва мы успели моргнуть, как пустынный орел утащил крупного суриката, на лету разрывая когтями.

Детеныш побегал по песку, издавая жалобный писк, потом сел, нахохлившись.

— Иди сюда, малыш, — девушка подошла ближе и поманила его, но суслик тут же подскочил и умчался.

— Он же умрет один, — в глазах моей ягодки задрожали слезы.

Святая чешуя, да я готов носиться по дюнам за этим мелким гадом, лишь бы не плакала!

— У него наверняка семья рядом, — сказал, чтобы успокоилась. — Они обычно в норе все вместе живут, штук десять.

— Ну, и где они тогда? — возмутилась девушка. — У них тут дите без присмотра шатается!

— Затаились, наверное. — Пожал плечами. — Взрослые ведь более осторожные. Не переживай, не пропадет. Давайте лучше перекусим и поспим, а потом продолжим путь.

Надо ее чем-нибудь отвлечь, чтобы забыла об этом сурикате. Он уже не жилец, без матери дни совсем крохотного детеныша сочтены.

Я был уверен, что никогда больше не вспомню даже о горемычном суслике. Но как бы ни так! Когда вечером воздух посвежел, и мы двинулись в путь, Найяна оглянулась и вскрикнула, тут же зажав себе рот рукой.

— Что?

— Он за нами идет! — прошептала в ответ, указав на маленькое пятнышко вдали. — Сусличонок тот!

Пригляделся. Точно, вон ушки торчат.

— Надо ему еды оставить, — наша спасительница всех на свете разложила на песке несколько кусочков вяленого мяса.

Голодный малыш набросился на них, едва мы отошли подальше.

— Ест, смотри! — довольная, Найяна снова прижалась ко мне, заставив забыть и о звереныше, и о пустыне.

Не уверен, что собственное имя смог бы назвать в тот момент! Святая чешуя, как я умудрился так влипнуть?!

К вечеру сурикат совсем осмелел, стал есть с руки, а потом и вовсе вскарабкался на верблюда, груженного поклажей, и ехал, вглядываясь в пустыню.

— У нас еще один друг? — осведомился Эль, подъехав ко мне. — Чувствую, к месту назначения мы прибудем небольшим войском!

Мое настроение резко испортилось.

— Я не мальчик, чтобы потчевать меня намеками! — резко бросил ему, чувствуя, как внутри поднимается, будто удушающая пыльная буря, волна тоски и отчаяния. — Прекращай! Займись делом — курс по звездам рассчитай, хотя бы!

— Ты злишься не на меня, а на жизнь, — друг, которого я только что несправедливо обидел, улыбнулся. — Говорил же, не надо связываться со жрецами, ничего хорошего от них не жди!

— Проваливай! — прорычал в ответ — вместо того, чтобы извиниться.

Сурикат недовольно зацокал, поглядывая на нас маленькими бусинками глаз.

— Кто кого тут обижает? — осведомилась Найяна, подъехав к тягловому верблюду, на котором важно восседал суслик-стукач, — рассказывай, Яшенька!

— У него уже имя есть? — я хмыкнул.

— Ну, а как без имени-то? Ай, — она замерла — маленькое пушистое отродье залезло ей на плечо, а потом и вовсе нырнуло за пазуху.

— Укусит ведь! — заволновался я и потянулся к ней. — Давай достану! — меня тяпнет за пальцы, так невелика беда, им такое не страшно.

— Это я тебя укушу, — фыркнула в ответ. — Пусть сидит, там тепло! Он замерз, наверное.

И в самом деле, холодало. Вечер щетинил горизонт темными тучами. На темнеющем небе уже сияли первые звезды. От изнуряющего зноя и следа не осталось. Еще немного и наступит ночь.

Закаты в пустыне быстрые, солнце не уходит медленно за горизонт, причудливо раскрашивая небо, а просто падает куда-то и все, воздух тут же резко остывает, заставляя тебя тосковать по дневному пеклу.

Какая ирония — когда получаешь то, чего жаждал, оказывается, что это было совсем не то.