Глава 7. Я делаю это ради себя

Операция отца была назначена на пятницу, на утро. До неё оставалось два дня, и эти дни тянулись медленнее, чем все предыдущие недели вместе взятые. Ася жила в каком-то странном, полусонном состоянии — между надеждой и страхом, между верой и отчаянием. Она делала свою работу — мыла полы в клинике, кормила Шанса, делала уколы Клаве, заполняла карточки. Но всё это происходило как будто не с ней, а с кем-то другим, кто жил её жизнью, пока она сама замерла в ожидании.

Борис Ильич, заметив её состояние, старался загружать работой побольше. Он давал ей самые сложные задания, заставлял перепроверять анализы, пересчитывать лекарства, даже помогал готовить операционную к плановым операциям на животных — хотя раньше делал это сам.

— Занятому человеку некогда бояться, — сказал он, когда Ася в очередной раз застыла посреди комнаты, уставившись в одну точку. — Работай, девочка. Работа лечит.

— От чего? — спросила Ася.

— От всего. От страха, от тоски, от глупых мыслей. А особенно — от ожидания. Ожидание — это яд. Оно разъедает изнутри. Лучшее лекарство от ожидания — занятые руки.

Ася слушалась. Она работала до изнеможения, до боли в спине, до онемения пальцев. Она мыла полы три раза в день — даже там, где они были чистыми. Она перебирала лекарства в подсобке, раскладывая их по алфавиту и по срокам годности. Она делала массаж Шансу по три раза в день вместо двух. Она даже умудрилась починить сломавшийся стул в приёмной — нашла молоток и гвозди в ящике Бориса Ильича и с остервенением заколотила шатающуюся ножку.

— Ты мой стул не сломай, — сказал Борис Ильич, наблюдая за ней из кабинета. — Он старый, но верный. Как пёс.

— Ваш стул вернее, чем некоторые люди, — ответила Ася, забивая последний гвоздь.

Борис Ильич усмехнулся и ничего не сказал. Он понимал, что сейчас любые слова будут лишними.

Шанс, чувствуя её состояние, тоже изменился. Он стал тише, спокойнее, почти не скулил — как будто понимал, что сейчас не время для капризов. Он спал у её ног, когда она работала, и просыпался, только когда она вставала. Он смотрел на неё своими карими глазами с таким выражением, будто хотел сказать: «Я с тобой. Ты не одна».

Ася часто разговаривала с ним — о том, что боится, о том, что надеется, о том, что не знает, как жить дальше, если операция пройдёт неудачно. Шанс слушал, склонив голову набок, и иногда лизал её руку. Его язык был шершавым и тёплым, и это прикосновение было единственным, что возвращало её в реальность, когда мысли начинали уходить в темноту.

— Ты знаешь, — говорила она, гладя его по голове. — Я иногда думаю, что собаки — это ангелы. Только без крыльев. И с хвостами.

Шанс вилял хвостом, соглашаясь.

— А ты — мой самый маленький ангел, — шептала она. — Ты спас меня. Ещё до того, как понял, что мне нужна помощь. Ты просто был рядом. И этого оказалось достаточно.

Она не знала, что через несколько недель эти слова обернутся другой стороной. Что Шанс спасёт её не только душой, но и телом. Что её собственные слова окажутся пророческими.

Но сейчас она просто сидела на полу подсобки, обнимала тёплое щенячье тело и ждала.

Максим приходил каждый день. Он больше не сидел в углу с кофе — он был сосредоточен, собран, почти суров. Они с Борисом Ильичом подолгу говорили в кабинете, и Ася слышала сквозь закрытую дверь обрывки фраз: «документы», «подпись», «сроки», «областная». Голоса были тихими, но Ася научилась различать интонации. Борис Ильич говорил спокойно, размеренно, как человек, который привык к бюрократическим проволочкам. Максим — отрывисто, резко, как человек, который привык добиваться своего и не терпел препятствий.

— Я не понимаю, — спросила Ася однажды, когда Максим вышел из кабинета и направился к выходу. — Почему ты это делаешь? Ты меня даже не знаешь. Ты ничего мне не должен.

Максим остановился, повернулся к ней. В его глазах была усталость, но не та, привычная, от недосыпа — другая, глубокая, какая бывает у людей, которые слишком много думают о том, что не могут изменить.

— Ты права, — сказал он. — Я тебе ничего не должен. И ты мне ничего не должна. Но я смотрю на тебя и вижу себя.

— Себя? — не поняла Ася.

— Себя, — повторил он. — Когда я был студентом, у моего отца была такая же ситуация. Только он умер. Потому что не нашлось человека, который бы помог. Потому что врачи развели руками. Потому что мама не знала, куда бежать.

Ася замерла. Он никогда не рассказывал об этом так подробно.

— Я тогда ничего не мог сделать, — продолжил Максим. — Я был мальчишкой, который умел только плакать и злиться. А теперь я — врач. У меня есть связи, имя, возможности. И я смотрю на тебя и думаю: если я сейчас пройду мимо, чем я буду отличаться от тех врачей, которые дали моему отцу умереть?

Он помолчал, провёл рукой по лицу.

— Так что не благодари. Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради себя. Чтобы спать спокойно.

Он вышел, оставив Асю смотреть на закрытую дверь. Шанс тихо заскулил, и Ася машинально погладила его, но мысли её были далеко — там, где умирал отец Максима, а маленький мальчик не мог ничего изменить.

«Мы все носим в себе свои войны, — подумала она. — Просто у кого-то шрамы видны, а у кого-то — нет».

На следующий день, когда Ася пришла в больницу, отца уже перевезли. В областной больнице его встретили по-другому — не как очередного пациента, а как человека, на которого есть план. Ему сразу сделали все необходимые анализы, провели МРТ, взяли кровь.

— Вы дочь Петрова? — спросила медсестра, молодая женщина с усталым, но добрым лицом. — Вашего отца сегодня оперирует профессор Самойлов. Лучший в области. Вам повезло.

Ася не знала, везение это или Максим. Скорее всего, второе.

— А Максим… — начала она. — Доктор Максим будет ассистировать?

— Будет, — кивнула медсестра. — Он сам настоял. Сказал, что это его пациент. Он будет стоять рядом с профессором всю операцию.

Ася почувствовала, как к горлу подступает ком. Она никогда не просила Максима об этом. Никогда не говорила ему, как это важно. Он сам решил. Сам взял на себя ответственность.

— С ним всё будет в порядке? — спросила она, хотя знала, что медсестра не может ей этого ответить.

— Доктор Максим — лучший ассистент, который у нас есть, — ответила медсестра. — Если кто и может помочь профессору, то только он.

Ася кивнула, не в силах говорить. Она зашла к отцу — он был бледен, но спокоен. Лежал на койке, смотрел в потолок.

— Ну что, дочка, — сказал он слабым голосом. — Завтра главный день.

— Завтра, — подтвердила она, беря его за руку.

— Я не боюсь, — сказал он. — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что я знаю: если я не проснусь, ты справишься. Ты сильная. Ты всегда была сильной. Даже когда плакала по ночам — ты справлялась.

Ася замерла. Она думала, что он не слышал её ночных плачей. Она плакала тихо, в подушку, когда он уже спал. Но он, оказывается, не спал. Или просыпался. И слышал.

— Пап, — прошептала она. — Не говори так.

— Что? Правду? — он сжал её руку. — Я хочу, чтобы ты знала. Чтобы не боялась. Что бы ни случилось, я горжусь тобой. Всегда гордился.

— Папа, — она чувствовала, как глаза наполняются слезами. — Прекрати. Ты проснёшься. Обязательно проснёшься.

— А вдруг?

— Нет никаких «вдруг», — твёрдо сказала она. — Я не разрешаю.

Он улыбнулся — слабо, но искренне.

— Упрямая, — сказал он. — Вся в меня.

— В тебя, — подтвердила она. — Поэтому ты не имеешь права умирать. Договорились?

— Договорились, — сказал он и закрыл глаза.

Ася сидела рядом, держа его за руку, и смотрела, как за окном розовеет закат. Завтра наступит утро. Завтра будет важный день.

Вернувшись в клинику, Ася застала Максима в приёмной. Он сидел в своём обычном кресле, но не спал и не пил кофе — просто сидел, положив руки на колени, и смотрел в одну точку.

— Ты чего? — спросила Ася, снимая куртку.

— Жду тебя, — ответил он. — Хотел сказать: завтра операция. Я буду ассистировать.

— Я знаю, — Ася села напротив него. — Медсестра сказала.

— Я хочу, чтобы ты знала ещё кое-что, — он поднял на неё глаза. — Я сделаю всё, что смогу. Но я не Бог. Операция сложная, риск есть. Я не могу обещать, что всё будет хорошо.

— Я знаю, — повторила Ася.

— Но я обещаю, что сделаю всё возможное, — сказал он. — И невозможное тоже.

Она смотрела на него — на его усталое лицо, на тени под глазами, на седые волоски, которые появились у висков (или всегда были, просто она не замечала?). И вдруг поняла, что верит ему. Не потому, что он лучший хирург. Не потому, что у него есть связи и возможности. А потому, что он — тот человек, который не проходит мимо.

— Спасибо, — сказала она. — Я знаю, ты не любишь, когда тебя благодарят. Но всё равно спасибо.

Максим усмехнулся, покачал головой.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Мне пора готовиться. Завтра рано вставать.

— Максим, — окликнула она его, когда он уже взялся за дверную ручку.

— Да?

— Ты справишься.

Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Я знаю, — сказал он. — Я не могу себе позволить не справиться.

Дверь закрылась. Ася осталась одна. Шанс подбежал к ней, положил голову на колени. Она погладила его, не отрывая глаз от двери.

— Завтра, Шанс, — прошептала она. — Завтра всё решится.

Ночь перед операцией была самой длинной в жизни Аси.

Она не спала. Лежала на своей раскладушке в подсобке, смотрела в потолок и слушала дыхание Шанса. В голове крутились мысли — обрывки разговоров, лица врачей, голос отца: «Если я не проснусь, ты справишься».

Она не хотела справляться. Она хотела, чтобы он проснулся. Чтобы он увидел, как Шанс вырастет. Чтобы он купил себе лодку. Чтобы они сидели на озере, ловили рыбу и пили компот.

Она хотела, чтобы он жил.

В три часа ночи она достала диктофон. Красный глазок загорелся.

— Завтра операция, — сказала она в тишину. — Я боюсь. Очень боюсь. Но я решила, что буду верить.

Пауза. Только тикают часы на стене.

— Может быть, это и есть чудо. Когда люди решают не бросать друг друга.

Она выключила диктофон, положила под подушку. Шанс вздохнул и придвинулся ближе.

Ася закрыла глаза. До утра оставалось три часа.