2
Раз – и рывки мощнее, сильнее,
два – и помчится по крови пламя,
три – заплетаются вены хмелем,
– Не ори на меня! – взрываюсь и с грохотом ставлю чашку на стол. Кофейные капли выплескиваются на руку. Мама испуганно смотрит на меня и поджимает губы. Добавляю, продолжая психовать: – Я не буду жить по твоему уставу, как ты не поймешь?!
Она поднимает ладони и отходит к мойке.
– Ярина, останешься одна, – не предполагает, а ставит клеймо. – Это всего лишь сбор пар на вальс, не обременительная встреча. Не понравится, не будешь участвовать. Раньше ты так любила танцы, что сейчас случилось? Чего ты боишься?
– Я ничего не боюсь, – слова тонут на дне пустой чашки, а вместе с ними и мое уважение к себе. – Просто не хочу. Сколько раз повторять?
– В двадцать четыре «не хочу»? – голос мамы набирает оборотов и свистит на верхних нотах, но плеск воды внезапно перекрывает звуки и дарит мне немного желанного покоя.
– Извини, я не буду говорить об этом! Мне пора на работу, – встаю, переношу чашку к другому столу и направляюсь в коридор. – Когда загляну, не знаю. На следующей неделе у меня сдача журнала, буду очень занята.
– Когда сможешь, – отвечает мама поникшим голосом и идет следом. Бросает передник на полку в коридоре.
За дверью меня ждет пустой и холодный подъезд, как и моя жизнь. Спускаюсь по ступенькам в надежде, что морозный воздух вырвет из моей груди тяжесть. Знала бы мама, как она бьет по больному, когда говорит о моем одиночестве. Но не скажу же я ей, что мой суженный приходит раз в год и мучает меня эротическими снами? Глупо.
– Хоть на праздники появишься? – летит мамин голос в спину и порождает во мне больной и немыслимый трепет. После боя курантов мой призрачный суженный исчезнет до следующего декабря. Разве могу я предать его и не прийти в сон? Ненавижу и люблю его. Не представляю какой, а все равно хочу до безумия. Знаю, что давно сошла с ума, но пусть хоть родные об этом не знают.
– Мама, я же говорила, что с друзьями отмечаю, – стараюсь улыбаться открыто, поправляю шарф и натягиваю перчатки. В подъезде пахнет сухой пылью и растаявшим снегом.
– Друзья… Да, конечно. С наступающим тебя, – в голосе мамы звенит печаль. Она догадывается, что из года в год я праздную в пустой квартире, но она не представляет, как мне в предновогодний вечер плохо.
Возвращаюсь не несколько ступенек вверх и целую ее в щеку.
– Взаимно. Я позвоню, – отхожу и понимаю, что лицо горит от нервов. – Прости, что крикнула. Последний номер, очень большая нагрузка. Устала. Понимаешь?
– Яр, у тебя все в порядке? – говорит она, кивая и туго стягивая края вязанной кофты.
– Все прекрасно! – добавляю в голос тепла и веселья. – Не волнуйся. Папе привет! – касаюсь ее плеча и быстро убираюсь прочь, потому что слезы сейчас сами собой брызнут из глаз, и тогда я не смогу ничего объяснить.
Вылетаю из подъезда и заглатываю летящие навстречу снежинки. Они секут щеки, врезаются в ресницы и ползут слезами по коже. Ненавижу зиму. Ненавижу снег. Ненавижу себя за то, что люблю призрака из сна.