Глава 2. Запрещенный прием

— Что?! — переспрашивает Эластер.

Выглядит так, будто ослышался. Но я сказала четко и повторю опять:

— Развестись.

Внутри все рвется, трещит, но голос выходит ровным, холодным. Только глаза подводят. Их щиплет от слез, и потому я вдыхаю поглубже.

Хватит! Списанной со счетов жалость не нужна. И я всегда говорила это Эласу.

«Как только я утрачу ценность для тебя, я исчезну», — угрожала ему в шутку.

«Такого не случится никогда», — щекотал своим дыханием мое обнаженное плечо. — «Я за тобой и в Бездну пойду! Ты моя — до конца!».

Гоблины! Почему я это вспоминаю? Не сейчас! Сейчас мне нужна сила, а не боль!

— Ты, кажется не понимаешь, о чем говоришь. Это, наверное, шок, — решает муж.

Оно и ясно. Во всем королевстве быть женщиной-разведенкой — позор, клеймо на репутации.

Мужчина имеет право завести новую жену, если предыдущая не может родить наследников, но при этом должен обеспечивать обоих. Они должны быть на равных. Таков закон, но по факту — нет.

Низложенная жена — это тень новой жены. Еще чаще — ее игрушка.

И все же женщины выбирают эту роль, лишь бы не остаться на улице, лишь бы не стать еще большим посмешищем.

Ведь разводятся только с теми, кто либо опозорил себя, либо же не слушался мужа.

Меня всегда бесили эти порядки, и Элас разделял мои взгляды. Он был другим, таким, как я — бунтарем. Но мы оба изменились.

— Это не шок. Я с самого начала говорила тебе о том, как поступлю, если ты возьмешь новую жену, — говорю мужу так ровно, что самой от себя становится страшно.

— Ты была молодой и глупой. Это были шутки! — навязывает он.

— Похоже, что я сейчас шучу?

— Аврора, ты сама себя не слышишь! Я сказал, что возьму новую жену, но это не значит, что оставлю тебя на улице. И тем более, не стану позорить разводом. Что ты потом будешь делать? Спрячешься на окраине мира? Приди в себя. Ты и глушь — несовместимы.

— Я и твоя новая жена под одной крышей несовместимы, Элас! — все же взрываюсь.

— Аврора, хватит! — гаркает он, и я понимаю, откуда взялась ярость в его глазах.

С ним никто и никогда не говорил в таком тоне. Даже я. Я могла позволить себе высказаться остро почти с кем угодно, но не с ним.

Не из-за страха, а из-за уважения. Мне никогда не хотелось ему дерзить или грубить, и хвала богам, поводов для этого тоже не было. Тогда.

— Видимо, я сильно тебя разбаловал, Аврора, — рычит муж, наступая на меня как на врага.

— Это не конец света… Это… Отягчающие обстоятельства и только! Ты привыкнешь. Должна привыкнуть, Аврора! — рычит он так, что стекла дрожат, и мне впервые становится страшно.

Я не вижу в нем того мужчину, который меня любил. Я вижу в нем карателя без сердца, и только! Жесткого, надменного, властного!

— Вижу, ты не собираешься соглашаться, — подмечает он. — Значит, не хочешь воспитывать Эмили?

Что? Это запрещенный прием!

— Ты не посмеешь! — Страх прокатывается ледяной волной по телу.

Это подло! Подло использовать против матери ее же дитя! Дитя, за жизнь которого я билась, как проклятая!

— Я не хочу этого, Аврора! Но если ты продолжишь бунтовать… Ты знаешь законы королевства. Дети остаются с отцом! — чеканит он, но не все проговаривает.

— Законы королевства я знаю, но она моя дочь! Моя. Я ее родила. Я ее мать. И никто не сможет любить ее так же, как я! — выдаю с болью, надеясь, что он хотя бы это услышит.

— Мария тоже скоро станет матерью, — чеканит. Нет, не слышит. Опять. — Она справится.

Бьет, калечит только лишь словами.

— Элас! Да ты будто ослеп! Ты ведь знаешь, как новые жены относятся к детям низложенных! — хочу до него докричаться, но он не слышит. Совсем!

— Тон, Аврора. Я слишком много тебе позволял! Отныне будет иначе! Либо ты принимаешь свое положение, либо мне придется тебя сослать, — говорит муж, он же каратель всего Асдевиля, от взгляда которого все сжимаются от страха.

Я ступаю вперед, поднимаю голову и смотрю прямо в штормовые глаза.

Как же я хочу сейчас сказать ему: «Сошли! Куда угодно, лишь бы подальше от тебя и той, кого ты полюбил! Сошли, хоть на край света!», но Эмили… Ей только пять…

— Принимаю, — в мертвой тишине звенит мой голос.

Я лгу. Впервые ему лгу. Ибо нет… Я не стану принимать!

Я любила… Я люто любила, а теперь точно так же ненавижу!

И я уйду отсюда так далеко и быстро, что он и опомниться не успеет! Но сначала я найду способ забрать дочь и продумаю план и место, где она сможет жить со мной без клейма и сплетен о том, что она дочь низложенной. Где никакая новая жена не попытается ее отравить или изнурить работой, пока влюбленный отец носится по полям битв!

Этот мир велик, и столь же велик гнев женщины, списанной со счетов. Столь велик гнев матери, у которой пытаются отнять дитя!

Ночь кажется бесконечной. Противной. Холодной. Лишь маленькая фотокарточка у груди напоминает мне, что свет в этом мире еще есть — моя Эми есть.

Она ждет меня. Ждет своего ненаглядного любящего папу и даже не подозревает, как все изменилось. Как все сломалось. Не починить. Только выкинуть.

Переворачиваюсь на другой бок и натыкаюсь на мокрую от слез подушку. Вся пропиталась. Сухого места не осталось.

Пусть. Нужно отпустить.

Нужно освободиться от боли, чтобы были силы бороться, когда солнце вновь взойдет над Асдевилем — столицей сплетен и интриг.

Любая леди на моем месте думала бы о репутации, о позоре. Мне плевать.

Плевать на весь мир, кроме Эми. Мысли еще вязкие, будто оторванные от реальности, но несколько идей касательно того, как нам с дочерью покинуть этот дом и куда идти, у меня уже есть. Загвоздка лишь в том, чтобы дождаться возвращения Эми, а потом подобрать момент для побега. Но пока Эми у свекрови…

Как она там? Знает ли мать Эласа о том, что здесь происходит?

Она всегда относилась ко мне хорошо. Покойный господин Эргорн тоже когда-то украл ее, как Элас меня. В этом мы с Лидией были похожи, потому и понимали друг друга.

Но, как гласит история, свекровь всегда будет на стороне сына. И Лидия вовсе не простушка по своей природе.

Она хитра и проницательна, оттого и страшно. Эми только пять, ее запросто можно обмануть.

«Нет. До этого они не опустятся», — говорю себе, а за окном уже скребётся проклятый рассвет. Пора вытирать слезы, пора брать себя в руки, низложенная леди Эргорн.

Умываю лицо ледяной водой и сама себе не нравлюсь в отражении. Лицо опухло от слез. Четко выраженных скул сейчас почти не видно, под глазами мешки, а возле зеленой радужки алый белок.

Умываюсь еще раз. Прохожу целый комплекс привычных процедур, которые помогают поддерживать молодость, а желания делать их нет. Руки опускаются, будто силы выкачали. Ничего не хочу, но щелчок входной двери приводит в чувства.

«Элас вернулся!» — тревогой пробегает мысль.

Я не видела его всю ночь и… Видеть не хочу. Не знаю, где он был, пока я оставалась одна в ледяной спальне. И уже неважно.

После всего, что сказал и сделал, он должен стать мне врагом и только.

Я должна вырезать его из сердца раз и навсегда! Даже если придется вырезать само сердце.

— Аврора… — раздается вовсе не хриплый бас, а нежный тонкий голосок. — Ты здесь?

На порог входит Мэри. Бледная, как и обычно, с милыми темными кудряшками, обрамляющими овал лица, и теперь на ней не розовое, а темно-зеленое домашнее платье, подчеркивающее цвет глаз.

— Аврора, — шепчет она, пройдя несколько робких шагов, и останавливается в метре от меня.

Смотрит испуганно, будто ее тут придушат. Хотя, честно скажу, мысль такая была.

От кого угодно ждала подлости, но не от Мэри!

— Я не разрешала входить. Уходи.

Чеканю, хотя сил нет даже языком шевелить. Морально опустошена. На нее меня точно не хватит!

— Не гони меня! Послушай! — выпаливает племянница. — Я не хотела, я все объясню!

Еще и смеет заявлять, вместо того чтобы уйти и не мучить. Не добивать лежачего!

— Что именно ты объяснишь, Мэри? — резонно спрашиваю у нее и чувствую, как в груди напирает буря.

— Всё!

— Всё? Как влюбилась в моего мужа, например? Как он в тебя влюбился? Или как ты оказалась беременной?

Краснеет, стыдится. Этим она мне всегда и нравилась. Чистокровная драконица, но вовсе не заносчива, мила, честна и справедлива. Была…

Она была чиста и справедлива. Я такое чувствую. Потому это все и стало для меня ударом куда сильнее, чем приход наковальни по мизинцу.

— Это случилось вечером… Я была на практике допоздна. Сортировала бумаги, а Элас…

«Элас». Уже не дядя Эргорн! Меня она всегда звала по имени, но его!

— Мэри, хватит. Я не хочу этого слушать!

— Но ты же сама спросила. — Смотрит на меня невинными глазами, а я пытаюсь понять: она в самом деле не понимает, что стоит говорить, а что нет, или издевается? Подросла, научилась у своей матери?

— Прости, если болтаю лишнее. Ты столько для меня сделала, Аврора, а я…

— Уходи. Этот разговор ни к чему хорошему не приведет, — прошу ее, ибо внутри все кипит, как магма в жерле проснувшегося вулкана.

— Аврора, прошу! — вместо того чтобы послушаться, кидается ко мне, хватает за руку.

Она точно ненормальная! Неужели не понимает, что я ей больше не семья?

— Я не хотела! — кричит мне, смотрит полными слез несчастными глазами. — Клянусь, я этого всего не хотела!

Ее слова, ее боль в голубых прекрасных глазах ввинчиваются в сердце. Заставляют застыть.

— Элас… Он… Взял тебя… Силой? — не знаю, как выдавливаю из себя слова. Самой становится тошно от допущения подобной мысли, но я уже ничему не должна удивляться.

Внутри бездна. Я любила ее, любила Мэри как дочь, как родную сестру. Понимала ее боли, как свои собственные, хотя шрамы у нас были совсем разными. Я полукровка, а Мэри…

— Нет. — Мотает головой, заглядывает мне в глаза, как котенок, потерявший мать и умирающий от страха и голода.

— Мы оба… Мы просто не сдержались. Не смогли. Очень старались, правда! Но это… Это сильнее нас! — начинает говорить, и то хрупкое самообладание, которое я строила по кирпичикам, разлетается в дребезги.

— Вон!

Мой голос звучит тихо, глухо. Если хоть немного повышу тон, то сорвусь. А она все не уходит, цепляется в руку, как утопающий за спасательный круг.

— Мария, дверь там.

Опять стоит, и потому я сама выдергиваю руку. Резко. Может, даже чересчур.

Племянница падает, вскрикивает, а я…

Я ненавижу этот мир! Я ненавижу себя. Надо было сдержаться.

А теперь нужно наклониться, помочь ей, а я не могу. Да и упала она несильно. Вроде. На мягкий ковер и медленно.

Боги, я отвратительна. Мне за это воздастся. Или того хуже — за мой грех воздастся Эми.

Тут же опускаюсь на колени, тяну к Мэри руки.

— В порядке? Живот не ушибла? — спрашиваю ее.

— Нет, не ушиблась, — качает головой и улыбается мне как ненормальная. — Я знала, что ты меня не разлюбишь!

Кидаю на племянницу такой взгляд, что и дураку станет понятно, что дружить мы больше не будем.

А она говорит:

— Аврора, мне нужна твоя помощь! Это важно! Очень важно! Не то мне конец!

Так и застываю в шоке. Это с беременностью Мэри сильно отупела, либо же издевается сейчас надо мной? Предала, а теперь «помоги»?

— Маман сюда едет. А ты знаешь ее нрав. Она меня убьет, если узнает, что я беременна!

Маман знаю. И это последняя драконица, которую я хотела бы видеть в своем… Гоблины, уже не моем доме.

Неважно. Она последняя, кого я в принципе хотела бы видеть!

Еще когда моя мама была жива, я поехала в гости к племяннику папы и случайно услышала разговор. Неприятный, сложный. Запомнила его на всю жизнь.

Мадлен была «навеселе», точнее, она была в гневе и орала на больного мужа, что он никто. Кричала, что хотела напоить его дядю афродизиаком, действующим на тело, а не на разум дракона, моего отца, чтобы стать его новой женой. Но зелье выпил не тот дракон из Боуэнов, а Мадлен забеременела.

— Ты мне всю жизнь испортил. Я любила другого! — кричала она, наплевав на то, что мы с Мэри стоим в холле и все слышим.

А когда заметила нас, просто хлопнула дверью прямо перед нашими носами. Еще и кинула такой взгляд, будто нам обеим лучше умереть.

— Мама ненавидит папу, — прошептала тогда десятилетняя Мэри.

Я судорожно искала, чем ее утешить.

А она добавила:

— Мама ненавидит меня. Это я, а не папа, ей жизнь испортила…

Боль полоснула душу так, что я не выдержала. Утащила Мэри за руку прочь из этого кошмара и обняла. Как свою родную дочь.

Мне было семнадцать, я сама была еще ребенком по драконьим меркам, но тогда чувствовала, что должна ее защитить.

— Ты ни в чем не виновата, Мэри! Взрослые не всегда имеют в виду то, что говорят. Они злятся и ошибаются…

— Но они любят своих детей… Так как твои родители тебя.

Я не могла найти слов, чтобы залатать эту огромную пропасть в ее сердце.

— Любят, но любовь не всегда бывает чистой. Жизнь бывает несправедливой. Забирает одно, но дает другое. Я люблю тебя, Мэри. И я буду заботиться о тебе, как о сестре. Ты мне веришь?

— Клянешься? Всегда-всегда?

— Клянусь! — прошептала ей и обняла крепко-крепко.

— Аврора, — тихо шепчет Мэри уже здесь, сейчас, в нашей с Эласом спальне, вырывая меня из омута воспоминаний.

Смотрит на меня как на призрака, и я лишь сейчас ощущаю, как холод течет по щеке. Утираю слезу.

— Пыль в глаз попала, — зачем-то вру ей. Наверно, по привычке, чтобы не переживала.

— Правда? Дай посмотрю! — с детской непосредственностью выпаливает Мэри и вскакивает, пытаясь заглянуть мне в глаза.

А я застываю с единственной мыслью: как Элар смог ее тронуть? Она ребенок!

Давно повзрослевший ребенок с сексуальными формами и провокационной одеждой, но мозги…

Мозгов, видимо, нет у меня, если я сейчас хочу ей поверить.

— Хватит, Мэри, — отрезаю холодно, отстраняя ее руки от себя. — Чего ты на самом деле хочешь?

— О чем ты? Я же попросила помощи.

— Ты прекрасно знаешь, что Мадлен не накажет тебя, а будет рада такой партии. Так к чему этот цирк?

В этот миг… Лишь в этот миг маска на ее лице плывет волнами, подтверждая, что я не ошиблась — все это игра. Что Мэри за последние пять лет наших редких встреч все же изменилась. И, возможно, даже стала такой же, как Мадлен, ее мать.

В уголке юных пышных, как бутоны пионов, губ появляется ухмылка. Пугающая, отрезвляющая.

Это уже не Мэри. Не она… Не та, кого я знала. Она изменилась, а я и не заметила.

— Аврора, — хочет она что-то сказать, а я ее слышать больше не хочу.

Нужно добраться до окраины Асдевиля, найти дядю Бартона и попросить о помощи, а не переливать из пустого в порожнее с Мэри…

— Уходи сама или помогу. Мне некогда с тобой возиться, — предупреждаю племянницу, а она вдруг замирает. Думаю, напугалась ледяного тона, которым я ее спроваживаю, но нет. Взгляд ее зеленых глаз приклеивается к кому-то за моей спиной.

Затем раздаются шаги. Тяжелые, равномерные. Элас…

— Что тут происходит?! — звучит голос мужчины, которого я когда-то так самозабвенно любила. Голос того, кто предал и убил. Грозный голос… А мне уже все равно.

— Ох, Элас… — вздыхает Мэри и тут же опускает взгляд вниз, демонстрируя не то смятение, не то так проявляет покорность.

У знати, к которой я никогда не принадлежала из-за простого происхождения, так принято. Среди девушек даже конкурсы кротости есть. Но Элас, каким я его знала, любил все наоборот, а сейчас… Сейчас уже неважно.

Я не опускала взгляда, когда мы встречались вот так с мужем. Лишь на людях демонстрировала то, что считалось нормой, и Эласа все это всегда устраивало. Более того, ему это очень нравилось.

Он и говорил мне, что я дикая роза, единственная и неповторимая, потому и решился на то безумие, выкрав меня, когда король стал подсовывать ему невест, а мой покойный отец присмотрел мне жениха.

Но Элас среагировал быстро. Я даже не знала на тот момент имя жениха, а потом… Долго думала, не назло ли Гардеру он меня украл. Не знаю, что случилось между этими двумя, но то, что они были врагами, можно было прочесть по взглядам, жаждущим крови друг друга.

У Гардера Элас меня и украл. Потому я боялась, сомневалась, не доверяла ему, путалась в собственных чувствах, но со временем стараниями Эласа сомнения и страхи отступили, забылись.

А сейчас этот страх возрождается где-то в глубинах души, потому что я знаю, каким бывает Элас для врагов. Я же, судя по выражению его лица, сейчас оказалась во вражеском лагере.

— Не желаешь объясниться? — чеканит он, глядя на меня так, будто я не объяснять должна, а уже начинать просить прощения.

Когда в его глазах я так низко пала? Неважно. Уже неважно. Меня тошнит. От всего этого тошнит. И если бы не Эми, меня бы уже тут не было.

Из окна бы вылезла, под кустами бы ползла подальше отсюда, и плевать, что этот дом мы строили вместе, что я вложила всю свою душу сюда. Здесь я задохнусь, и каждая ваза, и каждый цветок будет напоминать мне дракона, погубившего меня.

— Спрашивать нужно не меня. Не я пришла в покои новой жены, а она в мои, — говорю холодно и вижу, как крылья носа Эласа раздуваются от злости.

Он ждет покорности, и я хотела ее изобразить, но не могу и не хочу сейчас переступать через себя.

— Отныне это покои Мэри, Аврора, — еще и выпаливает он.

Еще один удар, а боли уже нет. Лишь горькая усмешка выходит на губах, что злит Эласа сильнее.

— Чувствуешь до сих пор свою власть, Аврора? Ты позвала сюда Мэри? Думаешь, она твоя девочка на побегушках? — еще и злится он.

Ого! Интересно, когда это я так относилась к Мэри? Плевать. Пусть говорит что хочет. Меньше скандалов, быстрее дождусь Эми и сбегу. Потому и отворачиваюсь к окну, чтобы понять по солнцу, который сейчас час. Нужно продержаться лишь немного.

— Аврора!

— Дорогой, погоди! Не злись на тетю… Я сама пришла! — выпаливает племянница, и вот ее Элас, в отличие от меня, слышит. И слышит, и, кажется, слушает.

Я же буквально впадаю в транс от слова «дорогой». Хвала богам, шок отпускает спустя секунду. Пора привыкать. Это больше не мой муж.

— Что? — хмурится Элас, обернувшись к Мэри.

А как смотрит…

Мда, такое чувство, что я вдруг начала жить в другом теле, а Мэри в моем.

— Я… Я хотела извиниться перед ней, но… — начинает лепетать племянница, да так слезно, так искренне, что вчера бы я ей поверила. Сейчас — нет.

— Ай! — вдруг вскрикивает Мэри, ступив один шаг, и чуть ли не падает.

И в этот раз я с трудом удерживаю себя на месте, чтобы больше не повестись на ее провокацию. Тем более, если Мэри куда и рухнет, то на мою кровать.

А вот Элас — герой без плаща. Тут же подхватывает ее. Нежно, трепетно. Как меня, когда-то.

— Что такое? Откуда взялась боль? — Смотрит только на нее, говорит только с ней, будто меня здесь нет и никогда и не было. Так, прислуга или говорящая мебель…

— Я… Я упала. Видимо, вывихнула ногу, — выдавливает из себя Мэри, кидает слезливый несчастный взгляд в мою сторону, и Элас тут же смекает, что без моей помощи в этом деле не обошлось.

— Ты ее толкнула, Аврора?! — решает он.

— Аврора не хотела, правда! Она… Она случайно меня толкнула! — начинает щебетать племянница, видя, как Элас буквально выходит из себя.

Его черты лица заостряются, радужки начинают мерцать, но ни чешуи, ни вертикальных зрачков пока нет. Но и этого достаточно, чтобы в сто пятый раз убедиться: этот дракон — не тот мужчина, которого я знала. Не тот, кому я отдавала всю себя и свое сердце.

— Случайно? Хватит ее защищать, Мэри! Лекаря сюда! — рычит Элас, а затем подходит ко мне впритык и смотрит испытующе, предупреждающе. — Если с ней что-нибудь случится…

— Знаю. Каратель — для всех, защитник — для нее одной. Никого не пощадишь, если волос упадет с ее головы, — говорю я мужу те самые слова, которые он тысячу раз повторял мне, и смотрю. Холодно, почти равнодушно, потому что мне больше нечем чувствовать. Все, что болело внутри, теперь мертво.

— Зря ты шутишь, Аврора, — еще и угрожает мне, наступает, но я не пячусь, хотя могла бы сейчас сыграть покорность или расплакаться, перетягивая одеяло на себя. Но этот мужчина слеп. Даже если я приведу ему сто неопровержимых доводов, он не услышит меня, он поверит Мэри.

— Куда? Кто? — слышится крик лекаря из коридора, и мужчина тут же вбегает в комнату.

— Осмотри Мэри, а ты, Аврора, будь так добра, проследуй за мной, — командует муж, и я ступаю.

Тихо, спокойно покидаю спальню, которая больше не моя, и мечтаю продержаться лишь пару часов до прибытия свекрови и Эми. Ступаю за грозным драконом по темному коридору, но не думаю о том, что меня ждет в его кабинете.

Я думаю о том, как нам с Эми уйти. Прикидываю кое-какой план, пытаюсь учесть все возможные места, где могу проколоться, ведь ошибка может стоить мне всего, может лишить меня дочери.

А Элас тем временем отворяет огромные двери своего кабинета, продавливает каблуками сапог мягкий красный ковер и останавливается у резного стола.

— Я знаю, что ты задумала, Аврора! — выдает он…