Глава 11 · Она · Хорьки и ромашки

Папа говорил, что, даже выйдя на пенсию и сдав табельное оружие, гражданским человеком он себя не ощущает. Разве что когда спит. А как только проснулся, услышал шум под окнами – сразу «оценивает обстановку». Нужно было ему, наверное, пораньше из профессии уходить, чтобы успеть и в другой сфере карьеру построить. Знаю, что кто-то из его бывших сослуживцев занялся розничной торговлей и сейчас неплохо себя чувствует. Кто-то, слышала, пункт выдачи заказов с маркетплейса открыл, а кто-то даже на фармацевта выучился и, довольный, в аптеке работает. Только думаю, если бы папа мог все обратно вернуть, то ничего не изменилось бы. Папа всегда горел своим делом.

Наверное, потому он один поддержал меня в решении пойти учиться на платное отделение дизайна, когда мне не удалось поступить на бюджет. Сестры крутили у виска, мама хваталась поочередно за сердце и голову и без конца причитала, что мне не справиться, а папа… он сказал, что верит в меня, и это было так кстати. Поэтому с утра после неприятного инцидента я спокойно принимаю его сухие короткие извинения – знаю, что это максимум, на который могу рассчитывать. Но мне достаточно. Более чем. Недостаточно мне было сна, потому что полночи я промучилась мыслями о чертовом Даниле Романове, который сбежал от меня, как от огня.

Вообще весь вчерашний вечер после его побега прошел как в тумане. Вроде бы мои вернулись из деревни не поздно, и мама без конца ругалась, что на Риту в электричке сильно дуло, а ей завтра повторно железо капать и нужно бы до больницы дойти. Рита, в свою очередь, кажется, дулась на Пашу, звонки которого продолжала игнорировать. А Вета бесилась, что ее сестра с жиру бесится, хотя жира у Риты как раз таки нет – одна кожа да кости.

Вроде бы я смотрела на ночь «Предложение»[9]: решила подробнее изучить вопрос фиктивных отношений, если уж сама ввязалась в подобную авантюру. И для меня история героев закончилась плохо. Ну никак я не верю в продолжение после пламенной речи на свадьбе, которая не состоялась. Уедет Сандра Баллок (не буду звать ее Буллок, мне не нравится) в свою Канаду, а Райан Рейнольдс женится на какой-нибудь Серене ван дер Вудсен[10]! И ни до, ни после фильма из головы не шли широко распахнутые от страха, изумления или чего-то там еще глаза Романова. Будто отпечатались у меня на сетчатке, записались куда-то на подкорку, въелись в мысли и… Ну что за реакция такая? Неужели я так плохо живу? Не Манхэттен, конечно, но и Романов не Чак Басс[11], чтобы так реагировать. И пусть я привыкла к своей реальности, многого не замечаю, все равно считаю, что он излишне драматизирует!

Еще эти жуткие сообщения в чате спокойствия не добавляют… И зачем я вообще до сих пор их читаю? Наверное, отчасти из-за девочки под ником Аня и что-то там про фанатку «Далии». Она так искренне верит в то, что между мной и Романовым правда что-то может быть… это подкупает. И волнует. Благодаря ей вектор сообщений хотя бы иногда меняется в положительную сторону, и все начинают восхищаться нами, как милыми пушистыми котятами. А когда кто-нибудь в очередной раз намекает, что все о нас знал, еще когда заметил Даню в кафе… вот тут мое воображение начинает отыгрывать по полной, и ночью мне опять снится чуть ли не фамилия Романова в моем паспорте.

Умываюсь холодной водой, потому что горячей снова временно нет, а мысль о встрече с Рафом пугает все сильнее. Универ, конечно, большой, но мы вечно пересекаемся орбитами. Хорошо, что меня есть кому отвлечь: у королевы драмы по имени Вета по плану утреннее шоу. И сегодня она не просит, а требует одолжить ей мои ботинки на каблуке и со шнуровкой (которые не факт что сойдутся на ее щиколотках), потому что ее Аля Конфета назвала их модными. И потому что без них она не сумеет захомутать какого-то парня.

– Слушай, если ты ему не нравишься…

– Ой, давай начни говорить, как мама, о том, какая я есть! – перебивает Вета и истерично вопит на меня в ответ: – Она насмотрелась «Бриджит Джонс» и без конца теперь повторяет…

– Нет, я хотела сказать – в своих ботинках. Если ты не нравишься ему в своих ботинках, то зачем нужен такой парень?

Вета ошеломленно распахивает густо накрашенные глаза и губы. Молчит несколько секунд, а потом выдает:

– А если это любовь?

Мне нечего ей на это ответить. Да и как я могу сказать, что ее чувства ненастоящие, если сама не знаю, что такое любить? Сдаюсь, пихаю к ней ногой ботинки и ухожу – уже опаздываю в универ.

– Если порвешь молнию, новые мне купишь! – кричу из коридора.

Натягиваю прямо на ходу теплую полосатую жилетку на блузку с галстуком и сталкиваюсь в коридоре с Ритой, которая с большой кружкой малинового, судя по аромату, чая ползет обратно к себе в норку.

– Эй, ты как? – спрашиваю, но она, будто тень, скользит мимо. Я слышу тихое «нормально», только когда Рита закрывает за собой дверь в их с Ветой комнату.

Ну, нормально так нормально. Выправляю волосы из любимого синего пальто, куда ныряю руками. Заворачиваюсь в шарф с головой и прыгаю в осенние полусапожки, которые, как и пальто, ношу редко, потому что температура не позволяет. Уже на пороге сталкиваюсь с Розой, которая, не здороваясь, тотчас начинает плакаться, что первое слово Лёвы «зопа», а она его этому не учила. Убегаю, сбегаю. Прямо как Романов – не оглядываясь. Может быть, моя жизнь и правда полный кошмар?

Сегодня на улице намного теплее, чем в последние дни. Солнышко пригревает, ветра нет совсем. Погода кажется даже приятной, если такая может быть в декабре. Руки не замерзают и не обветриваются от холода, поэтому, пока я иду в университет, листаю новости в интернете, сознательно игнорируя всплывающие уведомления змеиного чата. Рома вот только что выложил пост с фотографиями и подписью: «Мы гуляем, а вы нет». С малахольной Инессой, кстати, судя по четверти лица, попавшего в кадр. И кто вообще назвал ее малахольной? Что это значит? Может, она просто тихая, а в тихом омуте… сами знаете.

Пролистываю его ленту, а там фотки мольбертов с живописи, которую я пропустила, и стенания, что на парах скучно, он хочет есть, а уйти ему неудобно. Хоть раз бы у меня было время заскучать! Стараюсь не злиться, потому что Рома мне ничего плохого не сделал, но все равно злюсь. Открываю нашу общую группу и читаю сообщение от старосты Любы, что нужно скинуть ей на карту по пятьдесят рублей – это на удлинители для кабинета живописи и рисунка. И вот вроде мелочь, а неприятно. Тут же ниже нахожу памятку со списком просмотров по всем практическим предметам, часть работ к которым мне еще только предстоит сделать…

Закрываю все, чтобы не портить себе настроение, и поднимаюсь на знакомое крыльцо. Срываю шарф с головы и поправляю волосы, перед тем как толкнуть дверь в здание университета и… попасть в новогодний рай с «Алиэкспресса». Кажется, здесь стошнило Деда Мороза. Везде развешана кислотных цветов мишура, на окнах скучает прошлогодний, судя по вырванным местами кускам, дождик, а по стенам расклеены криво вырезанные снежинки. Вместо большой красивой сосны, которой еще можно было спасти положение, с главного стенда с расписанием прямо на головы свисают тощие еловые ветки, что осыплются, не дожив до праздника. А венчает все плакат «Донских историй» с надписью: «В ожидании новогоднего чуда, 18 дней» и изображением какой-то специальной «студенческой» колбасы, которую рекламирует (и тот, кто его создавал, ничего не знает о шрифтах).

Что они вообще имеют в виду? Новогоднее чудо – это то, которое сдаст за меня сессию и заплатит за учебу? Потому что другого мне не надо. И при чем тут вообще колбаса? Это она создаст праздничное настроение, которого у меня нет? Ну никак я не ощущаю приближения чуда, понятно? Какой мне Новый год, если за две недели нужно сдать пять зачетов и кучу работ, на каждую из которых должно быть сделано декоративное преобразование – а это вообще, наверное, самое сложное в учебе. Когда нужно колдовать над готовым рисунком, выжимая все соки из собственной фантазии: выложить изображение модульной сеткой, как квадратиками при схеме вышивки или в стиле Ван Гога. А еще нужно довести до ума гравюру Дюрера по ОПГ[12], от которой меня уже тошнит. И сдать откопированный лист старинной Библии. И шрифт добить. И таблицу по истории искусств, к которой не притронулась Лиза. И цветовую растяжку, которую запорола, но так и не доделала! Вся на нервах, совсем не смотрю по сторонам и врезаюсь на лестнице в…

– Извините, пожалуйста…

Подняв с пола папку с бумагами, тут же протягиваю Марине Евгеньевне, которая наш декан и, блин, мама Рафа. Та поправляет пиджак, а я судорожно думаю о том, что так и не нашла денег, чтобы заплатить за декабрь, еще и первое место в рейтинге потеряла.

– И вам доброго утра, Лилия.

Если она запомнила меня, притвориться, что я не Лилия, уже не выйдет?

– Я хотела зайти к вам сегодня… – Не хотела. – Я просрочила оплату. – На целых три дня. – Но обязательно постараюсь в ближайшее время решить вопрос и сразу…

– О, не переживайте, – отмахивается она так легко и с улыбкой. – Учитесь спокойно в декабре.

– Это… – Как вообще называется? Лиза! Хотя я и просила ее не делать этого, она поговорила с мамой? Выдыхаю и вроде бы должна обрадоваться, но калькулятор в голове уже считает, что к началу сессии мне нужно будет заплатить вдвое больше. Снежный ком растет и растет… и грозит меня задавить. – Замечательно? – пищу я и силюсь улыбнуться.

Расстегиваю пальто, потому что вмиг становится жарко и краснеют щеки.

– А что с оценочкой средней, кстати, у вас?

Она приподнимает брови, выражая скорее удивление, чем недовольство. Марина Евгеньевна следит за мной? Я пожимаю плечами:

– Волшебным образом исчезла моя курсовая работа по эргономике, и мне снизили балл.

– По эргономике, значит? – Она задумывается о чем-то.

– Ага, преподаватель крайне резко и нервно отреагировала на мои попытки доказать правоту. Работу, как вы понимаете, я сдавала, мне незачем врать. – Пру напролом, раз уж такая пляска пошла.

– Ну да, ну да. У нашего психолога очень тонкая душевная организация, понимаю. – Декан кивает самой себе несколько раз, а затем добавляет неожиданно: – Я посмотрю, что сумею сделать. Но от конкурса не отказывайтесь. – А это звучит уже строже и решительнее. – Тем более вы с моим сыном прекрасно смотритесь вместе.

Ну вот, а это тут при чем?

– Мама! Лиля!

Я оборачиваюсь, а к нам на всех парах летит Лиза в объемной голубой толстовке с логотипом «Диснейленда» на груди. Даже не летит, а пружинит в ярко-белых «аир-максах»: любовь к белоснежным кроссовкам в зиму – это у них с Рафом, видимо, семейное. Лиза тем временем встает на носочки, чтобы бесцеремонно поцеловать строгого декана в щеку, смущая нас обеих, а потом хватает меня под руку, будто это уже стало традицией.

– Удачи вам, Лилия. Я, как никто, верю в вашу с Данилом победу, – говорит Марина Евгеньевна мне, а потом дочери: – Тебя я жду после пар по очень важному делу, поняла?

Я бы на месте Лизы от такого тона как минимум напряглась, но она даже бровью не ведет. Так радуется новогодним украшениям, как будто здесь не мишуру, а оригиналы Пикассо развесили.

– И почему все считают, что мы с твоим братом сможем победить? – прерываю Лизино бормотание насчет бала, на который не с кем идти, пока мы с ней вышагиваем в ногу по коридору.

– Ну, это эффект Драмионы же!

– Не знаю, о чем ты, – с искренним недоумением говорю я.

– Темный ты человек! Это такая… – она подбирает слова, – наверное, практически ни при каких раскладах невозможная, что ли, пара, которую все хотят видеть. Вот госпожа Роулинг[13] захотела свести главную героиню с рыжим другом и…

– А она разве не с рыжим другом?

Что-то припоминаю. Я видела отрывки из фильмов, но это лишь неупорядоченные кадры в моей голове.

– С ним, но все читатели дружно болели за белобрысого хорька.

Эм, что?

– Потому что все любят животных? – улыбаюсь я.

– Нет, потому что он был настоящим засранцем. Богатым, надменным и аристократичным засранцем. А все обожают, когда такие, как он, западают на ромашек вроде тебя!

– Я не ромашка.

Скорее, кактус, который выживает, даже если его совсем не поливать. Не зря же на работе меня зовут колючкой.

– Об этом столько фанатских историй написано!

– Не читала.

– О боже, как ты могла? – Лиза жмурится и прижимает кулак к груди, будто я и вправду сделала ей больно. – Это значит, ты никогда не читала, как Драко Малфой[14] зовет Гермиону паршивой грязнокровкой, а потом зажимает по углам в библиотеке?

– Пахнет токсиком и абьюзом.

– О да! Драмиона – это мое guilty pleasure[15]. Объявляю на этих выходных «Клуб эротической истории имени Драко Малфоя»! – Она кричит так громко, что на нас все оглядываются.

– На этих выходных я работаю, – без удовольствия отвечаю я. Поменяла пятницу на воскресенье в графике из-за дурацкого конкурса. Теперь все выходные придется торчать в кафе. – А ты можешь вместо эротических историй начать таблицу.

Знаю, что бегу впереди паровоза, но не хочу по итогу все делать сама, а потом обижаться. Лиза мне нравится. Я и так взяла на себя все древнеегипетское искусство от додинастического периода до Нового царства, оставив ей лишь Позднее время и эллинистический Египет времен завоевания Александром Македонским – это примерно семьдесят процентов на тридцать. И знаю, Лиза не виновата, что я сделала треть работы в первый же день, так как у нас есть три недели в запасе. Но ничего не могу с собой поделать.

К слову, Лиза меня не слушает, продолжает болтать про любимые истории, от краткого пересказа которых волосы на затылке дыбом становятся. И почему милым девочкам нравится это? У Лизы нет ответа, она продолжает мечтать о Драко Малфое, что готов уничтожить миллионы жизней ради спасения той самой, которую может унижать только он. Она и на паре не умолкает, а когда нам делают замечание, переходит на записки.

Я же слушаю скучную историю искусств. Ее преподает еще более скучный профессор, судя по всему заставший в добром здравии Санкт-Петербургское общество художников[16], о котором вещает. Не могу сосредоточиться. Отвлекаюсь на мысли о том, что было бы, узнай Лиза, где я живу. Она тоже сбежала бы оттуда, как и ее брат? Который, к слову, бродит где-то рядом. Может, по соседним коридорам. Или в соседнем здании. Или на соседней улице. Или… прямо в нашей столовой, куда позже феерично заявляется, будто вышагивая по красной ковровой дорожке, когда мы с Лизой и Тимом обедаем в перерыве. Раф быстро здоровается со всеми, отказывается от выдвинутого другом стула и наклоняется над столом ближе ко мне:

– Заберу вас в четыре, подождите меня.

Нас? Это он кому, а то я плохо соображаю.

– А зачем вам я, если вы хотите устроить свидание? – специально громко, чтобы порадовать греющих уши сплетников, отшучивается Лиза, чем заставляет краснеть. – Меня, кстати, забирать не надо, я обещала с мамой по магазинам пройтись. Лилю забери.

Постойте-ка, я не хочу оставаться с Романовым наедине. Особенно в роскошной тачке. Не дай бог обивку испачкаю или что.

– А меня подвезти не хочешь, раз машину забрал?

Тим отрывает красные глаза от ноутбука и достает из рюкзака капли.

– Ты же, как всегда, застрянешь в чебуречной, а нам с Лилей нужно позаниматься.

– Чем? – испуганно выдаю я под тихий смех предательницы Лизы.

– Подготовиться к интервью. Ты сама хотела.

Романов говорит со мной, но я настойчиво смотрю на его шею, спрятанную под высоким воротом темной водолазки. Да, что-то такое я и вправду упоминала, но имела в виду свою территорию. Или хотя бы при свидетелях. Что мы будем делать вдвоем?

– А где… ну… мы делом займемся?

– У меня. – Раф смотрит на часы. – Ладно, в четыре на парковке.

И, махнув всем на прощание рукой, уже теряется в толпе, пока я успеваю лишь дважды моргнуть, но не сказать ему, что боюсь высоты достаточно, чтобы не захотеть подниматься в пентхаус. Хотя мне ни разу не приходилось проверить, так ли это.