Глава 30 · Она · С самого начала

Понедельник – день суровый. Но не настолько же! Вместо того чтобы отсыпаться перед экзаменом, мне приходится в срочном порядке подменить девочку, которая пришла на место Кати Гомес. Хотя до Нового года было решено, что первую половину дня она справится в кафе без меня. Еще не приступила толком к обязанностям, а уже срывает график по непонятным причинам, – не думаю, что мы сработаемся.

Историю сдавать в два часа, а я так чертовски устала, что, кажется, спутаю реальную Екатерину Великую с сериальной, где сыграл красавчик Николас Холт. Еще и даты повторить не успею – только закончила проветривать кафе. После генеральной уборки, которую вчера заказала хозяйка, здесь так сильно пахло хлоркой, что у меня слезы лились полчаса. Кто-то, кстати, умудрился сфотографировать меня с красными глазами и табличкой «Закрыто» на входе и выложил в змеиный чат. Все дружно решили, что я плачу из-за Данила, а затем завязался новый спор о том, беременна я все-таки или нет. И тот факт, что я публично призналась в фиктивных отношениях, никого не смущал: мол, я не говорила, что НЕ беременна.

Ну, в чем-то они правы. Или знают о тесте на беременность в моем рюкзаке. К счастью, отрицательном. Может, видели, как я покупаю его в аптеке? Хотя конспирация с капюшоном и очками была на высшем уровне. Пошел только первый день задержки, но я решила перестраховаться – чем черт не шутит. Хотя привычное тянущее ощущение внизу живота, предвещающее те самые дни, и без всяких тестов обещало, что появление на свет мини-Рафиков, слава богам, не намечается. Фу, ужасно звучит. Прыскаю от смеха, а Лиза принимает на свой счет и продолжает болтать, облокотившись на стойку, о чем угодно, только не о брате и конкурсе. И я сама попросила ее молчать, благодарна ей, но…

Не могу не думать о Дане. Кусаю губы, чтобы о нем не заговорить, не спросить, как он, где вообще. Все мысли два дня только и делают, что возвращаются к нему. Я не сплю, не ем, не учу билеты – все, что могла, выучила, да и к чему надрываться, если все равно осталась без шанса на бюджетное место? Ощущаю бескрайнюю пустоту, но пытаюсь саму себя убедить, что теперь мне будет лучше. Точно будет! Мне одной было спокойно, стабильно, а после знакомства с Романовым я живу как на минном поле! И сердце то и дело заходится в приступах тахикардии – так и до преждевременного инфаркта недалеко.

Данил для меня вреден! И я выставила себя полной дурой, когда наивно решила, что он ходил в кафе из-за меня. Он делал это из-за длинноногой и привлекательной Стервеллы Андреевны, рядом с которой я кажусь маленьким милым гномом. Мои проблемы с рейтингом и той письменной работой были из-за него! Все, черт бы его побрал, из-за него! Савельев, место, конкурс… ар-р-р!

Еще эта Канада! Он собирался ехать туда учиться, теперь, оказывается, не хочет без меня, но со мной все-таки собирается? И если да, меня он не забыл спросить? А если он вообще заигрался и не понимает этого? Что, если я поддамся этому зреющему чувству в груди, а потом окажется, что это все несерьезно, как и с его психологиней? Мне будет еще больнее, чем сейчас? Да я просто не выдержу!

Выдыхаю, иначе задохнусь. И как будто ни одно предупреждение большими кричащими буквами не работает. Потому что и душой, и телом тянет к Дане. Я не понимаю, как быть, чтобы унять этот ураган внутри меня. Который душит, ломает, выворачивает наизнанку. Мне так больно и страшно. Мы же не обсуждали будущее. Я сказала правду на сцене – он ничего мне не обещал. И, конечно, тот факт, что он любит меня… черт, мурашки бегут по коже, как вспомню его горящий взгляд и пылкое признание. Сразу прикрываю глаза и хочу сорваться к нему, где бы ни был. Но держусь. Из последних сил держусь. Слишком тяжело отпустить контроль, потому что обратно я себя не соберу. Как люди вообще добровольно на это идут? Как встречаются и любят друг друга, не страшась? Это же не лучше, чем без страховки ходить по канату под самым куполом и верить, что, если сорвешься, тебя поймают внизу. Наивно до невозможного!

– Не, ну ты посмотри на них! – смеется Лиза. – Тут еще куча народу подключилась. Продолжают болеть за «Далию», представь? Вы как любимый пейринг сериала! Расстались, а все ждут, что сойдетесь снова.

– А разве они не должны обсуждать победителей? – выдыхаю, закончив выставлять свежие рулеты и пончики на витрину. – Я думала, Кобру с Савельевым будут еще долго…

– А ты не знаешь? – Лиза замирает с широко распахнутыми глазами. Родинка между ними ползет наверх вместе с бровями.

– Чего не знаю?

– Галя с Сереженькой не выиграли же!

А вот это новости. Я, конечно, не заходила в чат все выходные, чтобы ненароком не наткнуться на фотографии с конкурса и видео, где Данил целуется… В общем, меня от одной мысли бросало в дрожь и слезы, и я не хотела лицезреть это снова. Но и подумать не могла, что без нас там все закончится… так! Мы выбыли из гонки – в моем понимании, контемп-пара автоматически должна была победить. А нет.

– Их дисквалифицировали. Ой, что там началось! Я была уверена, что ты знаешь, просто не хочешь об этом говорить и… неважно, ладно. Змеи подрались! Из-за видео. Собачница, ну, бывшая Тима. – Лиза брезгливо кривит губы, а ее глаза загораются ревностью. Никогда не видела ее такой… хищной. Особенно забавно это смотрится в сочетании с двумя пучками на голове и ярким полосатым свитером в стиле Тима. – Это она сняла Даню на видео. Таня.

Я киваю, потому что Рома мне говорил, когда подвозил домой после конкурса. Я не уточняла подробности, но спросила, что их связывает, а он ответил коротко и ясно: ни-че-го. Мол, терпеть насилие над мозгом и нервными клетками он не намерен. И вдогонку пожелал успехов «хмырю», что купил ей холодильник вместо нового телефона, который просила (не дословно, там было с добавлением нецензурных слов, но суть я передала).

– Все запутано так! Собачница вроде бы рассказала про видео их третьей подружке… ну, рыжей такой, которая на Галю похожа. А та слила информацию Кобре, и это Кобра видео включила на финале, обманув звукаря. Собачница, чтобы отомстить рыжей, которая заварила кашу, заявила при всех, что та спала с Сереженькой, пока он с Коброй мутил. Галя хорошенько оттаскала за волосы рыжую и расцарапала лицо нашему альфа-самцу. Рыжая пыталась на собачницу кидаться, но та умчалась туда же, куда вы с Даней. Он, кстати, тоже приложил руку к лицу Савельева – поправил ему нос, но это между нами. Все выходные обсуждали вас и маленький прибор в штанах Сережи – Кобра запостила десяток сообщений, где в ярких красках расписала все интимные подробности! Я на нее папе хотела из-за видео пожаловаться, потому что про Савельева в прошлый раз промолчала, но она сегодня с утра еще закинула удочку, что Сереженька плачет во время секса, и я ее пощадила. Неплохо ему досталось, эти слухи сумели перебить только разговоры о вас. Поэтому если его и не выгонят за все хорошее, а я обязательно помогу с этим, то он уйдет сам – не выдержит позора. Точно говорю, он сбежит, и тогда бюджетное место твое. Мама тоже считает…

– Давай не будем заранее об этом, – перебиваю я. – Слишком много несбывшихся надежд в последнее время.

Не хочу настраиваться на то, что вновь появился какой-то шанс, потому что его у меня отберут. Или что-то случится. Или кто-то передумает. Как всегда. Пусть все идет своим чередом.

– О'кей, – бодро продолжает Лиза. – Тим, кстати, вскрыл облако Кобры и нашел там полную видеозапись с Лейлой Андреевной. Даня отталкивает ее. Лиль, он бы так не поступил с тобой…

– Так, а выиграл-то кто? – перебиваю ее, и Лиза все прекрасно понимает, поджимает губы, но не настаивает.

– Ой, третья пара, но никто ни разу не вспомнил про них в чате. Они пришли и ушли. Как тени, мелькнули – и все. А так как конкурс снимали, это шоу показывали в вечерних новостях на местном телевидении. Думаю, папа больше не будет спонсировать мамины мероприятия. Хотя ему, возможно, придется, так как она будет его шантажировать. Я своими ушами слышала – у папы роман с Лейлой! И это… фу! После того как с ней встречался Данил! Родители ссорились, а я… подслушала их. Оказывается, это мама виновата в том, что Даня не поехал в Канаду. Она что-то скрыла от него, я не поняла деталей, но… все это ужасно. Наши родители совершают ужасные вещи! Я это раньше не осознавала. Думала, во всех семьях так, но это… это слишком. И Даня… Лиль, ему очень плохо. Очень! – Лизу все-таки прорывает. Она говорит о брате со слезами на глазах, и я верю, что ей правда за него больно. Мне тоже. Очень! – Я никогда не видела его таким, он не выходит из комнаты, тусит только с Ричи, с нами отказывается говорить. Ты… может… Не знаю, что точно произошло между вами, когда вы ушли, но… не разбивай ему сердце, пожалуйста. Потому что именно так он сейчас и выглядит.

Я до побелевших костяшек впиваюсь в край стойки, которая нас разделяет. Зубы так крепко стиснуты, что аж скулы сводит. В голове беспощадно воет сирена, сообщающая, что нужно бросить все и бежать к нему. Срочно! Если мне плохо, ему плохо, это что-то да значит? Сама понимаю, что да, но как же сложно решиться изменить все! Признать чувства, которые уже давно заставляют сердце учащенно биться. Из-за которых теряешь аппетит и не чувствуешь вкус любимой, приготовленной мамой шарлотки, что всегда приносила радость. Краснеешь и прячешь влажные ладошки, стоит увидеть его силуэт за окном. Бесконтрольно ревнуешь при одном упоминании чертова видео с Даней. Желаешь сделать самый невкусный на всем белом свете раф и пойти выплеснуть его Стервелле Андреевне в лицо – просто потому что! Она могла испортить мне жизнь за то, чего я не знала, а я не могу? Ладно, и правда не могу. Потому что испытываю дикий, необъятный ужас, от которого сжимается все нутро. Потому что точно знаю ответ, из-за чего это все. Потому что я… в Даню…

Я влюбилась в Даню Романова. По уши. Очень сильно. И теперь мне постоянно больно из-за этого! Больно думать о нем, больно его не касаться. Больно представлять, что ему больно из-за меня. Мне не нравится эта дурацкая любовь, которая ощущается так мучительно, но я все равно хочу к нему. Даже если он мне ничего не обещал. Даже если будет еще больнее, я готова рискнуть. Даже если придется наплевать на учебу, планы на жизнь, будущее, я хочу к нему!

– Лиль, все в порядке? – нервно усмехается Лиза, сложив брови домиком. – Выглядишь пугающе.

Да потому что моя судьба решается в этот самый миг. Струшу ли я снова? Сделаю шаг или снова дам заднюю? Я столькому училась в жизни, но никто не учил меня главному – как жить. Как строить отношения и выбирать для себя правильное.

– Если это то, что я думаю, то сегодня в половине второго в манеже состоится футбольный матч. Даня будет играть. И если мы сдадим экзамен в первых рядах, то можем успеть.

Лиза улыбается в тридцать два зуба, заражает меня тихой радостью. Приходится улыбнуться в ответ. Больше мы Данила не обсуждаем, но настроение меняется. Я даже не кричу на новенькую, которая поздно сменяет меня в кафе. Хотя определенно буду на нее жаловаться (пусть ставят меня с Добрыней), потому что теперь мы, опаздывая, летим на экзамен со всех ног. А там, в полупустой аудитории, где слышен каждый шорох и вздох, я с нервной улыбкой сжимаю билет об эпохе дворцовых переворотов. Уверена, что спутаю всех правителей, но волнует меня не это, а то, что Даня уже, скорее всего, отыграл первый тайм.

Не успеваю сесть за парту, чтобы попытаться вспомнить что-нибудь, когда слышу свою фамилию.

– Ларину к декану просят, – заглянув в аудиторию, сообщает какой-то старшекурсник. Среди первогодок его точно не видела, да и выглядит он гораздо взрослее.

– Это не может подождать? – сурово переспрашивает преподавательница, поправляя осиное гнездо на голове.

Иногда мне кажется, что она сама переместилась к нам прямиком из восемнадцатого века – с этой высокой прической, напудренным лицом и манерами.

– Срочно, – чеканят ей в ответ.

– Но мне нужно сдавать… – бормочу я, переводя взгляд то в одну, то в другую сторону.

– Давай зачетку и иди, – ворчит на меня она. А когда протягиваю книжку, легко ставит мне высший балл, будто я его и правда заслужила. – Или хочешь сказать, что не знаешь, когда правил Петр Второй?

– С тысяча семьсот двадцать седьмого по тысяча семьсот тридцатый, – на автомате выдаю информацию откуда-то из чертогов разума.

– Ну вот и иди к декану, раз тебя срочно ждут, – недовольно выделяет она, потому что не любит, когда ей указывают, и вообще считает свой предмет самым важным среди всех дисциплин.

Ей плевать, что мы сдадим его и забудем: она допрашивает всех так, как будто это вопрос жизни и смерти. И я не могу поверить, что поставила мне «отлично», не выжав из меня все соки. Еще и отпустила на все четыре стороны. На ватных ногах плетусь к дверям и, только обернувшись на пороге, ловлю Лизин внимательный взгляд. Она пожимает плечами в ответ на мой немой вопрос, а затем показывает два пальца вверх, мол, все будет супер, держись. Держаться? И тут на смену эйфории от отличной оценки, которая мне легко досталась, быстро приходит страх. Вопрос один – что в таком срочном порядке нужно от меня Марине Евгеньевне? Разве что выгнать взашей, потому что просрочила все возможные сроки оплаты за обучение?

В общем, пока я поднимаюсь по ступеням, которые одна за другой отсчитывают последние секунды моего пребывания в университете, пытаюсь сложить буквы в слова, а слова – в предложения. Сложно. В коридоре, уже перед дверью, одергиваю блузку и подтягиваю юбку с высокой талией, которая то и дело сползает, потому что я похудела на килограмм за выходные без аппетита. Приглаживаю волосы влажными от волнения ладошками, убираю за уши накрученные плойкой локоны, чтобы не мешали. Поправляю сумку на плече, а затем, войдя в деканат и промчав мимо секретаря, захожу в кабинет, куда меня вызывали, и выдаю как на духу:

– Если вы собираетесь меня выгнать, то подождите! У меня есть часть суммы, которой я могу покрыть обучение. Не вся, но есть. И если дадите мне еще время и шанс, я обещаю, что скоро найду деньги! Честно!

Вот так оказывается, что в самый решающий момент я отказываюсь сдаваться, хотя вроде бы и смирилась, что надежды нет. Сама от себя не ожидала. И еще больше не ожидала ответа, который следует.

– Даня в декабре оплатил ваше обучение на три месяца вперед. Выгонять вас никто не собирается, присядьте, – снова на «вы», официальным тоном и с запредельно важным видом говорит его мама.

Улыбка сдержанная, взгляд серьезный, строгий костюм с идеальными стрелками на брюках. Снова в очках, и я только сейчас понимаю, что на Новый год была без них – видимо, в линзах. Но, разглядывая ее, я точно изо всех сил отвлекаю себя от сказанных ею же слов.

– Вижу, для вас это новая информация, но не удивлена, – продолжает. – Даня – джентльмен и сильно отличается от отца, который любит кричать о своих подвигах на всю округу.

Для меня эта информация как кувалдой по голове – только шум в ушах и все плывет перед глазами. Потому что… серьезно в декабре? Нас ничего не связывало тогда. Одна мысль накладывается на другую. Теперь и платье, что надела на бал, стоит перед глазами. Следом всплывает лицо Веты, которая кричит на меня, что дом нам ремонтируют благодаря Дане и его отцу. А я… что я вообще могу на это сказать?

– Э-э-э…

– Он просил меня не говорить, но я полагаю, момент вполне подходящий, судя по тому, чем закончился конкурс. Хотя мне понравилась театральность. Должность проректора по внеучебной работе я, конечно, после такого «представления» не сохраню, но стоит признать: я почти пустила слезу. И мужа моего вы хорошенько растормошили, давно его таким не видела. – Она усмехается, еще так ехидно. Я только шире распахиваю глаза. – Даня сейчас будет отыгрывать матч, который задолжал моему мужу, потому что помогал вам с домом и прочим. И я считаю, что это вы тоже должны знать.

– Задолжал? – кривлюсь, произнося это неуместное, как мне кажется, в отношениях родителей и детей слово. А в мыслях то и дело всплывают обрывки Даниных фраз, где он говорит, что поедет на съемку к отцу и прочее. Он делал это ради меня?

– Да, задолжал. Мой муж ничего не делает просто так. Я рада, что мозги Данилу достались не от него. Ему их хватило вовремя избавиться от паразита в лице нашего психолога, а вот мужу моему, – она повторяет это словосочетание в который раз, но сейчас смакует его с особой жесткостью, – нет, снова наступает на те же грабли. Ну что ж, он падок на внимание и лесть молодых девушек.

– Не очень-то и молодых, – прыскаю я тоже зло. Это происходит бесконтрольно. Я ревную так, что не удивилась бы, если бы позеленела вся. И прихожу в себя, как только ловлю ответную и понимающую улыбку. – И вас это не смущает? Что ваш муж…

– Сейчас мы говорим не обо мне. А о вас. И вашей способности покорять на первый взгляд непокорных мужчин. Помимо Дани, Петр Андреевич, – говорит о нашем шрифтовике, – и Борис Владимирович, – я хмурю брови, не сразу понимая, о ком речь, – ваш преподаватель по живописи… Хотя он был и моим преподавателем тоже, но я не удостоилась от него и близко похожей похвалы. Не важно. Главное, что при обсуждении спорных результатов конкурса они настаивали именно на вашей победе.

– Приятно слышать, – почти равнодушно от отчаяния отвечаю я. – Жаль, что это мне не помогло.

– Ну почему же. – Она наклоняется ближе, упираясь локтями в стол и чуть повернув голову вбок. – Мы нечасто практикуем настолько индивидуальный подход, но Петр Андреевич, правда не без помощи Бориса Владимировича, сумел убедить бывшего начальника в том, что вы сто́ите особой стипендии.

Стоп-стоп-стоп. Бывший начальник шрифтовика – это… она что, об Уткине говорит?

– Да, – то ли читает мой вопрос по глазам, то ли я неосознанно ляпнула что-то вслух. – В будущем вам придется пройти стажировку в студии Тимофея Уткина, но, думаю, вы…

– Я согласна! – выкрикиваю, едва не подпрыгнув на месте. Я не просто согласна, да я прямо сейчас готова подписаться кровью! Это же… это мечта! – Не думаю, что заслужила, но… я так счастлива!

– Вот и не думайте, – перебивает меня. – Вам это счастье явно не свалилось на голову. Все благодаря вашей упорной работе. В этом мы похожи. И, кстати, вам предстоит продолжить трудиться в том же духе до самого выпуска. Так что могу пожелать только удачи и сил.

Она говорит с иронией, но чистую правду: уверена, стипендия повлечет за собой еще больше ответственности, но теперь я готова бороться до победного. Пусть страшно, пусть тяжело – оно того стоит. И сейчас похвала от преподавателей, которым я и не думала, что нравлюсь, ощущается заслуженной – по́том, слезами и кровью.

– Спасибо, – наконец улыбаюсь я. – Не думала, что есть шанс…

– Меня вам не за что благодарить. А если бы не удалось уговорить товарища Уткина на подобную щедрость, наш студент по фамилии Савельев сегодня утром забрал документы, освободив вакантное место.

Сдавленно смеюсь, вспомнив повод.

– По всей видимости, до вас тоже дошли некоторые слухи.

– Ага, – соглашаюсь я, уже не сдерживая смех.

– Рада, что благодаря моему чату студенты по-прежнему находят повод для веселья.

– Вашему чату?

Марина Евгеньевна кивает:

– Девочки, конечно, думают, что захватили там власть, но я по-прежнему остаюсь в нем единственным администратором, который может одним нажатием кнопки его удалить. За передачу чека из магазина художественных принадлежностей девушку, кстати, уволили по моей настоятельной просьбе. Статья сто тридцать седьмая УК РФ: разглашение персональных данных без согласия владельца. Я не сильна в юридических формальностях, но владелец решил, что ему лишние проблемы с такими работниками не нужны. – Она пугает меня и восхищает одновременно. – Иногда я подумываю стереть все, но пока чат имеет больше преимуществ, чем недостатков. Хотя бы потому, что мне часто присылают интересную информацию.

Она достает телефон из ящика и протягивает его над столом – не тот, что видела у нее раньше, более старой модели. Показывает открытую переписку с кем-то, и я понимаю, что не раз видела ее аватар в чате, но никогда бы не подумала, что она тут за главную. А затем включается видео – то же, что показывали на конкурсе. Данил и Лейла, но… нет, оно другое. И заканчивается раньше, чем я моргаю. Потому что не крутится на повторе. И потому что поцелуй не успевает начаться, как кончается: Данил и правда отталкивает Андреевну, как говорила Лиза. На этом все. Я неотрывно смотрю в черный экран несколько секунд. После чего поднимаю глаза на Марину Евгеньевну.

– Пытаюсь уложить все в голове, но она закипает немного, – честно признаюсь я.

– Ничего, справитесь.

Проверяет время на наручных часах, выходит из-за стола, явно давая понять, что разговор окончен.

– У меня через пять минут совещание, так что я вынуждена вас покинуть. Можете попросить Аню сделать вам кофе и перевести дух. – Она машет в сторону кожаного дивана в углу ее кабинета. – Как сдали историю?

– Отлично.

– Поздравляю вас.

– Спасибо, но… – подрываюсь следом за ней, потому что ее забота ощущается неуютно. – Вы слишком добры.

– Нет, если вы одна можете удержать его здесь.

Она говорит так, как будто сейчас не со мной. И как будто я не должна ничего понять, но я понимаю. И от этого становится только грустнее. Я же помню, что сказала мне Лиза – о том, почему Даня не попал в Канаду. И сейчас понимаю, что его мама не раскаивается и не чувствует никакой вины. Что ее помощь не во имя счастья сына, а ради вполне конкретных целей – оставить его рядом с собой. И, конечно, я не зарекаюсь, что буду другой, потому что много раз слышала от мамы и Розы, что все воспринимается иначе, когда ты сама становишься матерью, но… Я надеюсь, что никогда не буду такой эгоистичной в своей любви к ребенку. От этого все только страдают, разве нет?

В голове раздается щелчок, и, в один момент сорвавшись с места, я бегу вниз, потому что сейчас должна быть не здесь. Мелькает мысль сделать крюк, чтобы забрать Лизу, но я отметаю ее – время поджимает – и теперь уже несусь в сторону выхода, чтобы быстро одеться и потом еще десять минут лететь к манежу. Внутрь я пробираюсь через толпу у входа для тех, кому не хватило мест на небольшой трибуне сбоку. Вокруг так шумно, что меня на некоторое время это дезориентирует: где-то раздается свисток, тут с истошными воплями болеют за наших, там скандируют кричалки девочки из команды чирлидинга – кто в лес, кто по дрова, потому что никто у них в коллективе надолго не задерживается. В какой-то момент ловлю на себе взгляды – разные: осуждающие, заинтересованные. Ощущаю себя Сэм из «Истории Золушки» в тот момент, когда после позорного разоблачения все пялились на нее и тыкали пальцами. Вот только я прятаться за немодной кепкой не буду.

Шагаю напролом к краю поля, где носится Даня с мячом, но внезапно мне преграждает дорогу какая-то смелая брюнетка выше на голову. Не скрывая надменного взгляда, осматривает меня сверху вниз:

– А вы правда расстались с Романовым?

– А Райан Гослинг правда пел в «Backstreet Boys»?

– Чего?

– Вот и я о том же.

Воспользовавшись моментом замешательства, пока у той усиленно работают извилины, я огибаю короткую юбку брюнетки, что лучше подошла бы для ночного клуба, а не для футбольного матча. Подбегаю к боковой линии и судорожно выглядываю восьмой номер в красно-белой форме, который потеряла из виду, и… свист. Следом останавливают игру, кто-то лежит на поле. Судья поднимает желтую карточку, а парни в форме нашего университета уже толкаются с противниками, начинается потасовка. В этой неразберихе я не сразу понимаю, что тот, кого сбили, – это Даня. Ему поставили подножку в зоне одиннадцатиметрового (это не я такая умная: за спиной говорят).

Сердце, кажется, не стучит, пока не убеждается, что с Даней все в порядке. Пока он не встает и, прихрамывая, не направляется в сторону скамьи запасных, жестом показывая, чтобы делали замену, видимо.

– А бить пенальти кто будет? – ругается в ответ тренер, пока я осторожно, сливаясь с толпой, продвигаюсь ближе.

– Андрей пробьет, он лучше меня это делает.

Даня выражается нецензурно, шипя сквозь зубы от боли, когда ставит ногу на скамью и осматривает покрасневшую голень. Достает из рюкзака воду, пьет жадно, в спешке, и половину льет мимо рта на футболку. Я собираю всю смелость в кулак и решаюсь подойти к нему, но в тот же миг мне преграждают дорогу.

– Мы не сняли твоих голов. – Передо мной возникает мужчина с камерой. – Твой отец будет недоволен.

– Класть на отца.

Даня вытирает полотенцем мокрый лоб, прикладывает к ушибу лед, пока на фоне происходит что-то важное, спорят игроки и, возможно, решается чья-то судьба. Посылает прямо и надолго приставучего оператора, а затем опускает ногу на землю и собирается сесть, когда… наконец замечает меня. И вся моя смелость растворяется как по волшебству. Его взгляд слишком тяжелый, чтобы даже вздохнуть. Едва не закашливаюсь, сглатываю воздух. Нервно коротко улыбаюсь и машу ему рукой, хотя стою всего в метре от него.

– Привет, – робко выдаю я.

Он смотрит. И смотрит. И продолжает смотреть. Как будто не понимает, что делаю здесь. Я делаю еще шаг, когда кивает.

– Привет, – выдает он.

Плоско и без эмоций. Как мог бы обратиться к любому здесь. В груди скребет.

– Ты в порядке? – больше не нахожу, что спросить.

Хотела сказать так много, но сейчас все вылетело из головы. Пусто, ни одной мысли. А Даня… он… не помогает. Оглядывается вокруг, снова возвращает взгляд ко мне.

– На нас все смотрят, – говорит самую очевидную вещь.

– Плевать, ты в порядке? – настаиваю я, но он продолжает проверять меня на прочность.

– Ты точно ко мне обращаешься? – возвращает мне ту боль, которую причинила ему.

– Да, к тебе! – срываюсь на крик.

По ощущениям, половина зрителей сейчас охотнее наблюдает за нами, чем за футболом. И ладно, я пытаюсь не спасовать и повторяю про себя, что волшебный человек напротив сделал для меня больше, чем кто-либо в этой жизни. Чтобы не отступить. Я и так слишком долго соображала, что чувствую. Теперь, когда точно знаю, я готова бороться за свою любовь.

– Сильно больно? – Не отрывая взгляда от его глаз, киваю подбородком куда-то в сторону его ноги.

– Жить буду.

Мы говорим тихо, когда вокруг до невозможного громко, но слышим друг друга. Чувствуем, скорее, даже.

– Твоя мама мне все рассказала. И Лиза, и я…

– И ты здесь только поэтому? – Его ноздри раздуваются, скулы выделяются четче, когда стискивает зубы. Он разрывает контакт и отворачивается, бездумно укладывая в рюкзак вещи. – Не парься, ты мне ничего не должна.

– Я здесь, потому что скучала, – говорю громче. Чтобы услышал меня. Чтобы все слышали. – Я здесь… потому что мне плохо без тебя. Но я так боялась… мне было страшно, и я… Ну почему ты просто не заставил меня послушать тебя и дал сбежать?

Всхлипываю на последнем слоге. Все плывет перед глазами, верхняя губа дергается. Чувства прорываются наружу вместе со слезами – больше не могу их сдерживать. Беззвучно плачу, стиснув зубы. Мне так холодно в этом промозглом одиночестве. Я дрожу. Закрываю глаза и выдыхаю, когда… да. Он! Контакт, разряд двести двадцать для умирающего сердца, тепло. Это Даня. Он обнимает меня и позволяет зарыться носом во влажную футболку.

– От меня пахнет, – слышу с усмешкой где-то над макушкой. Он пытается отстраниться, но я намертво впиваюсь пальцами в его форму и притягиваю обратно.

– Нет-нет-нет…

Не пахнет. Он теплый. И нужный. Такой мой. Он же мой? Моргаю много-много раз, прижимаюсь щекой к мокрой груди, слушая бешеный стук его сердца, а сама только крепче сдавливаю Даню в объятиях, чтобы не подумал смыться от меня. Не выйдет. Ему придется тащить меня за собой.

– Значит, все это правда? Учеба? Ремонт? – Для меня это не главное, но я по-прежнему не могу поверить, что он заботился обо мне, когда я и не подозревала. – Ты все это сделал для меня?

– Я ничего не делал, сделал мой отец…

– Даня! – Вскидываю голову и смотрю на него со всей любовью, на какую способна. – Значит, ты уже тогда?..

Время замедляет свой бег, если не останавливается вовсе. Он смотрит на меня не моргая. Напряжен как никогда, а потом… после он выдыхает и, прикрыв глаза, произносит проникновенным голосом:

– С самого начала.

Я встаю на носочки и тянусь, чтобы быстрее коснуться его губ, будто без них в мой организм не поступит кислород. Боюсь не достать до него и повиснуть на шее, как новогодняя игрушка на елке, но Даня оживает от моего шепота «и я тоже». Он встречает меня на полпути, и это мягкое прикосновение становится концом света на один короткий миг. Концом всего плохого, что могло быть порознь, потому что теперь мы – одно целое вместе. Вдвоем можно все то, что не сумел один. Вдвоем все страхи делятся пополам, а любви в два раза больше.

Мы вспоминаем, что нужно дышать, двигать губами, цепляться пальцами друг за друга. Признаваться в любви на самом понятном языке, перевод которого теперь ясен без словарей и подсказок. И едва-едва сдерживать стон, рвущийся из груди на волю, пока где-то на фоне среди свиста и аплодисментов раздается чей-то недовольный возглас:

– Так я не поняла: они встречаются или нет?