Глава 29 · Он · Всего лишь сплетня

Выработанный иммунитет к родительским приколам делает свое дело: я в тот же день, первого января, довольно быстро (и пару раз послав гудком подрезавшие меня тачки по дороге из-за города домой) отхожу. А после забега по двору в попытке поймать Ричи, который сорвался со старого поводка Лилз, чтобы оседлать соседскую сиба-ину, я, вспотев до трусов, как ни странно, окончательно остываю. Успокаиваюсь, выделяю из сумбурного клубка мыслей главную: Лиля. Моя Лиля, мне нужно с ней поговорить. Прямо сейчас и ни минутой позже. Зря я вообще свалил, но боялся сорваться.

Загнав Ричи домой, набираю ее, чтобы все объяснить. Промахиваюсь мимо кнопок, потому что невтерпеж, звоню не туда, сбрасываю – и по новой. Пальцы дрожат, меня кроет, ломает. Нас не соединяют, а ожидание невыносимо. Не понимаю, как быть дальше, потому что на звонки Лиля не отвечает – вне зоны доступа. А когда прямо с утра после бессонной ночи, за которую успел надумать себе всякого, заявляюсь к ней едва ли не с победным кличем… мне никто не открывает. Я остаюсь дежурить, не исключая, что меня по какой-то причине не хотят видеть, но за полдня, которые шатаюсь по двору, никто из Лариных так и не показывается. Приходится смириться с тем, что их нет дома, и отчалить к себе.

А дальше начинается череда серых дней, монотонно сменяющих друг друга, когда я толком не сплю, гуляю с Ричи, иногда монтирую что-то праздничное для Алины, но даже она замечает, что со мной творится неладное. А еще я игнорирую звонки родителей и несколько раз в сутки вызываю абонента по имени «Лиля», чтобы услышать все тот же автоответчик. Когда не могу заснуть до рассвета, катаюсь по городу и обязательно делаю крюк, чтобы проехать мимо дома Лариных и убедиться, что в их квартире не горит свет.

Затем в город возвращаются Лиза с Тимом и застают меня в полной растерянности в обнимку с надоедливой псиной. Ну а что? Ричи бывает приставучим, когда ему скучно, а я его не развлекаю, потому что лежу на кровати и пялюсь в потолок. Они смешно разводят вокруг меня видимость бурной деятельности, в первую очередь отвлекая внимание от себя и того факта, что… ну, явно сблизились, оставшись вдвоем вдали ото всех – родители-то свалили вслед за мной, насколько я понимаю.

Но палятся ребята знатно. Одними только взглядами друг на друга. И я, конечно, безмерно рад за них, но теперь, когда эти двое действуют в тандеме, становится невыносимо – ни спрятаться, ни скрыться. Лиза отправляет десяток сообщений Лиле и каждый час выдает мне отчет о том, что та еще не вышла на связь. А Тим… он в своем репертуаре: залезает туда, куда простому смертному не залезть, пробивает примерное местоположение Лили по последней зафиксированной точке геолокации и тут же находит информацию о перебоях в работе мобильной сети в регионе. Дело об исчезновении Лариных раскрыто: Лиза вспоминает, что куда-то туда Лиля с сестрами ездила на каникулы к бабушке. Картинка в целом складывается, но легче не становится, так как… ну, Лиля даже не поставила меня в известность, что будет недоступна. Видимо, я ей настолько безразличен, да? И если да, у меня большие проблемы, потому мои чувства вдали от нее и даже на почве полной неопределенности растут, будто на удобрениях. Хотел бы я это прекратить, но не могу.

Голова раскалывается от количества мыслей в секунду. Снова не сплю, встаю выпить таблетку, которая все равно не поможет. А ближе к утру, глядя на полную луну, что слепит в глаза, через окно в спальне, с по-прежнему актуальным гулом в башке, я внезапно решаю сорваться к Лиле. Куда угодно. Ну, а что? Нашел бы, не переломился. Не сердце привело бы меня к ней, так современные технологии, которыми умело пользовался Тим. Вряд ли для него было бы проблемой копнуть чуть глубже и разыскать нужный адрес. Но я тяну с этим до рассвета, а там с первыми лучами солнца меня поджидает сюрприз: Ричи на кухне в отключке и вывернутая наизнанку аптечка, которую я не убрал ночью. Видимо, он решил отвлечь меня от душевных страданий, чуть не сдохнув. К счастью, дышит, зараза.

Я и не думал, что псина может сожрать целую гору таблеток, а мама, в свое время частенько наведываясь в гости, вооружила нас «на всякий случай» от всех болезней, в том числе от запора (почему-то блистер слабительных Ричи приглянулся больше всего – вылизан подчистую). Лилз никогда не страдала подобной фигней, хотя и была простым той-пуделем, от которых я бы не ждал подвигов – они казались мне слишком милыми, чтобы хорошо соображать. Малышка Лили была педанткой, даже на улице ничего не подбирала с земли, но я уже понял, что сравнивать с ней животных бесполезно – таких, как она, больше нет и не будет, нужно смириться.

В общем, приходится ни свет ни заря сорваться в ветеринарку, позабыв о личных проблемах. А дальше меня затягивает в водоворот безудержного веселья: рентгены, промывания, капельницы… И все бы ничего, но у этого неудачника еще и кусок медицинской перчатки застрял в желудке. Не прошел дальше, значит, не выйдет – так говорит мне ветеринар. Они там целой делегацией собираются оперировать его. А я, наблюдая за происходящим, думаю лишь о том, что, возможно, ему было бы лучше без меня. И недели не прошло, а я уже угробил пса, у которого, по словам ветврачей, в крови явно намешаны гены английских кокер-спаниелей.

Через час меня будят стуком в лобовое стекло, потому что я засыпаю в тачке прямо у клиники. Медсестра, широко улыбаясь, говорит, что номер, который я им оставил, не отвечает, а я только сейчас понимаю, что забыл телефон дома. Извиняюсь: ей пришлось по холоду выйти на улицу в одном медицинском халате, но игнорирую знаки, которые та мне подает, намекая на помощь с Ричи во внерабочее время. И снова держу неудачника, когда ему ставят капельницу. Тащу его на УЗИ и держу уже там. Затем, исцарапанный и погрызенный им же, возвращаю в операционную, где ему бреют черное пузо, пока я в очередной раз его держу.

После операции Ричи, отходя от наркоза, пачкает рвотными массами, чтоб его, заднее сиденье моей тачки. И двери, и коврики, и… в общем-то, это ощущается как вызов. Типа, сколько ты протянешь. Сколько еще дерьма выдержишь. Я не сдаюсь уже на энтузиазме, самому интересно, где край моему терпению. А потом даже втягиваюсь в эти дрянные заботы – скучать и проверять телефон на предмет пропущенных звонков попросту не остается времени: полупьяного Ричи под ахи-вздохи Лизы закидываю домой, сам лечу отмывать тачку, чтобы не завонялась. Дальше меня ждет продолжение блевательных приключений Ричи в квартире – и снова нужно ехать в больницу, ставить ему противорвотные капельницы. Ну, скажем так, татуировку с его именем я бы не сделал себе никогда.

Во всей этой суете я далеко не сразу обнаруживаю сообщение о том, что абонент «Лиля» снова в сети и ни хрена мне не перезванивает. Отрицание, гнев, торг, депрессия и… принятие, да. Я мирюсь с мыслью, что, пока схожу здесь с ума, Лиле нормально живется и без меня. Ну, а после… после время как-то на автомате, без лишних эмоций течет. Ни медленно, ни быстро. Я с головой ухожу в подготовку «Неуча» к сезону сессии, потому что мы с Тимом ожидаем новый наплыв заказов, как только посыплются первые «неуды». Чем еще занимаюсь? Слежу, чтобы Ричи не сдох. Ем иногда, реже сплю. На этом все. Где-то между важными делами одним безликим вечером я закуриваю сигарету на балконе, жалея о том, что не сказал Лиле о главном, – тогда бы знал, что сделал точно все. Но послевкусие у этой затеи хреновое, больше не тянет. Еще и жвачку не нахожу, чтобы перебить его, – сам не заметил, как забил на вредные привычки. Потому что подсел на другое. Другую. Лиза, правда, регулярно пытается меня растормошить, заставляет учить текст Ромео и репетировать пьесу по ролям. Я с ней не спорю. Держусь достойно, даже когда она будто невзначай рассказывает мне про Лилю и ее дела, которые идут в деревне у бабушки хорошо. Но накануне ее приезда меня все же срывает.

Узнав от сестры, что Лиля вернется тринадцатого января, я с шести утра – время прибытия первой электрички – дежурю у дома Лариных. А вижу ее, замечаю издалека – и опять: отрицание, гнев… В общем, дальше мы едем на репетицию в напряженном молчании. Генеральная проходит уже в клубе, где и состоится гала-чтоб-его-концерт. Отец, конечно, раскошелился нехило: место, модное и популярное, с претензией на роскошь, снято только для нас на целый день. Большая территория, много неона, хорошая акустика и приличная сцена, которую портят только пошлые баннеры «Донских историй». Дорогие бутылки в баре, которые большинство студентов не смогут себе позволить, официанты в бабочках, как роботы, сервирующие столики, и зеркальный потолок, что видит тебя если и не насквозь, то глубоко заглядывает в душу. Савельев вон уже тычет пальцем в отражение своей партнерши с вырезом на груди и ржет как конь. Имбецил.

И пока нанятый диджей настраивает звук, периодически оглушая нас децибелами, ведущий разгоняет программу, что-то без конца тараторя в микрофон, а мама то и дело возникает на горизонте, как двадцать пятый кадр, но не подходит ближе, чем на два-три метра, мы репетируем свои номера. Странная парочка с кучей «волшебного» оборудования, ускоренно прогнав шоу мыльных пузырей, носится по всему клубу за кроликом, который должен сидеть в шляпе. А Савельев с подругой разминаются перед танцем в стиле «контемп» – так они и сказали озвучить, когда ведущий сверял названия номеров. Здесь все шепчутся, что его им ставил какой-то друг какого-то модного хореографа типа Мигеля. Что ж, я надеюсь, ему будет стыдно за них.

Мы с Лилей несколько раз тихо читаем по ролям диалог из Шекспира, а напрямую со мной она заговаривает уже перед самым началом концерта, когда набивается полный зал народа. И то потому, что не знает всех членов жюри. А там сидят мой отец с недовольной рожей, будто его приковали к креслу наручниками и насильно здесь держат, и несколько преподавателей, которых Лиля зовет снобом и шрифтовиком… или нет, я не так понял. Шрифтовик ее выглядывает из-за спины некоего Уткина, на которого она смотрит с таким обожанием, что становится завидно. И что в нем такого? Мне он напоминает синего волосатого чувака из «Улицы Сезам»[32], но не суть. Помимо них, еще двое в ряду носы к потолку задирают. Я быстро пробиваю, кто есть кто, маякнув Тиму, который бродит тут без дела, а тот и рад помочь: женщина оказывается директором одного из популярных онлайн-кинотеатров, а мужик – залетная шишка из модного журнала.

Лиля нервничает, и мои слова ее не успокаивают, скорее наоборот. Но держится она молодцом. Так мы в начале концерта с совершенно непроницаемыми лицами валим корпоративный танец – путаем все движения и друг друга, толкаемся и топчемся по ногам. После на дефиле, посвященном спонсорам, то есть отцовским «Донским историям», мы выходим в простой одежде, потому что впервые услышали о нем на сегодняшней репетиции. Для антуража приходится одолжить (а не отжать, как посчитали другие участники) по батону фирменной «студенческой» колбасы из подарочной корзины, что достанется кому-то в качестве утешительного приза. А теперь, посмотрев, как начинаются фокусы с распиливанием девчонки в ящике, идем с Лилей в раздевалки, разделенные по половому признаку, чтобы приготовиться к нашему выходу.

– Я присмотрю за ней, – обещает мне Лиза, хотя я ничего не прошу.

Видимо, все написано у меня на лице. И как бы я ни пытался думать о том, что мне все равно, это не так. Я хочу, чтобы Лиля снова улыбалась. Искренне, а не вымученно. Чтобы сияла. Чтобы не отводила взгляд, когда смотрю на нее. Чтобы тянулась ко мне так же, как и я к ней. А не от меня!

Лиза достала нам костюмы, похожие на те, что в фильме с Ди Каприо, поэтому я, натянув верх, напоминающий кольчугу для стриптиза, вместе с простыми черными штанами и не выдыхая, чтобы не передумать, иду прямиком в женскую раздевалку. Не стучусь – распахиваю дверь с мыслью при случае возразить, типа, чего я там не видел, и тем самым напомнить некоторым, что у нас был секс. Что мы были близки, и это что-то да значит! Но никто не кричит. И внезапно даже Лизы нет. Только Лиля, и она… ангел. Нет, я серьезно. Забыл напрочь, как выглядела в фильме Джульетта, а она одета в белое красивое платье с открытыми плечами и грудью, на которую пытаюсь не пялиться, уподобившись имбецилу Савельеву, и с белоснежными крыльями за спиной. Опасно красивая. Потому что, глядя на нее такую сейчас, я боюсь не сдержаться. Боюсь не выпустить ее отсюда. Потому что больше всего на свете в эту минуту хочу остаться в маленькой душной комнате и выбить из нее всю дурь. Желательно поцелуями.

– Поможешь мне? – прервав разыгравшуюся фантазию, спрашивает Лиля красными губами, да еще так невозмутимо, невинно глядя на меня из-под пушистых ресниц. – С застежкой.

Она поворачивается ко мне спиной, а когда медлю (туплю), смотрит назад через плечо. И ноги сами ведут меня к ней. Сердце в предвкушении бьется навылет. В голове взрываются фейерверки, а я всего лишь касаюсь ее обнаженных плеч. Это фиаско. Я как пацан. Медленно, растягивая секунды, веду пальцами по ее рукам, шее, спине. Двигаю бегунок молнии вверх, и Лиля вздрагивает, – нет, я ничего ей не прищемил. Тоже чувствует. Тоже жмурится до искр из глаз. Так какого черта тогда…

– Ты хочешь уехать в Канаду? – выдает скороговоркой на одном дыхании, все еще не открывая глаз.

Так сильно жмурится, что после могут остаться морщинки. И кулаки сжимает до глубоких следов от ногтей.

– С чего ты взяла? – ожидая чего угодно, но не этого вопроса, произношу я.

– Слышала твой разговор с родителями.

На ускоренной перемотке дохожу в голове до нужного момента. Вспоминаю, в какой обстановке проходил разговор, хлопок двери, который, как выясняется, мне не почудился. Причинно-следственные связи начинают работать на полную мощность, как поршневые двигатели «Титаника», что пытался уйти от столкновения с айсбергом.

– Так ты из-за этого… – Вижу ее дрожащие ресницы и влажные глаза.

Не думая больше ни о чем, сминаю в объятиях. Руки не слушаются – живут собственной жизнью, обнимая ее лицо, поглаживая, без конца трогая. Лбом утыкаюсь в ее лоб и дышу рвано. Потому что все это так глупо – молчать, когда любишь. Держаться в стороне, когда нужна. Жить без нее, когда без нее это и не жизнь вовсе. Плевать на все, я буду умолять ее, если придется.

– Я никогда и никуда не хочу без тебя.

Она на выдохе обжигает горячим дыханием мой рот. А меня тянет к ней, примагничивает. И вот смазанное касание губ, которое заряжает лучше дефибриллятора, и…

– Простите, что в очередной раз прерываю, но через две минуты ваш выход, – слышу голос Лизы за спиной, а когда разворачиваюсь, она, извиняясь, пожимает плечами.

– Иногда мне кажется, что лучше бы я был один в семье, – бросаю ей, после чего она гримасничает и показывает мне язык.

– Идите, выиграйте, а потом будете обжиматься.

Лиля прячется позади меня, уткнувшись щекой в мою спину. Такая она крохотная и тонкая, особенно в моменты, когда смущена и уязвима. Я все еще вижу сомнение в ее глазах. Страх. Там столько всего, что не знаю, как ее это не рвет на части. Все время забываю, насколько она неопытна и что мне нужно быть терпеливее. Но куда уже больше, а?

– Ладно, пойдем сделаем, как говорит Лиза, а потом наконец во всем разберемся, хорошо? – Делаю круг головой, имея в виду нас, и Лиля кивает. Аккуратно касается пальцем моих губ, видимо, стирая след от помады. – Только не убегай больше от меня.

Целую ее в нос, а потом мы оставляем маленькую уединенную каморку, чтобы нас ослепил свет сценических ламп.

– Тим сделал потрясающую проекцию, это безумно круто смотрится, – болтает Лиза, взяв Ларину в оборот. Ухватив под локоть, тянет ее за собой, улыбается, нашептывает в полный голос на ухо: – Побеждайте давайте, а потом я тебе тако-о-ое расскажу. Тим только с виду скромный, а на самом деле…

– Я все слышу, – встреваю в диалог, а то сестра даже не краснеет. Еще и недовольно смотрит на меня через плечо, будто я лезу туда, куда не следует. – Не давай мне повод набить морду лучшему другу.

– Ой! – возмущается Лиза. – Не строй из себя девственника! Будто вы с Лилей не трением тел грелись в новогоднюю ночь.

Смелая стала, раньше от одного слова, касающегося вопроса девственности, сразу краснела, как помидор.

– Это не твое дело… – огрызаюсь я.

– Я вообще-то здесь, – напоминает о себе Лиля.

Тихо покашливая, прочищает горло и уже увереннее говорит, что нам пора на сцену – ведущий как раз зачитывает подводку. Нас ждет пятно прожектора, уткнувшееся в пол.

– Давайте, ни пуха ни пера вам, к черту, сломайте ногу и все в таком духе!

Лиза расцеловывает в обе щеки Ларину, а на меня машет рукой, с важным видом сообщив, что я обойдусь без нежностей, так как для этого у меня есть Лиля.

У меня. Есть. Лиля. Она и правда у меня есть? Я подхожу к ней и беру за руку, сжимаю ладонь, чтобы знала: я рядом. А она смотрит таким доверчивым взглядом, что хочется и вовсе никуда не идти. Остаться с ней и вытрясти из ее головы предрассудки, сомнения и страхи. Все, что мешает жить. Быть со мной. Но нужно верно расставлять приоритеты. Ее будущее важнее моих чувств. Поэтому я отстраняюсь от постороннего шума, как только ведущий объявляет наш выход. Делаю то, что должен, на пределе возможностей. И когда Лиля дрожащим голосом, еще робко и застенчиво выкрикивает: «О горе мне!» – глазею на нее так откровенно, чтобы почувствовала все: мою любовь, поддержку, веру в нее. Чтобы дальше говорила смелее. И уголки ее губ подпрыгивают в ответ.

Лиля жалеет о моей участи быть Ромео и с каждым новым словом больше вживается в роль. Звучит искреннее, двигается увереннее. Я любуюсь каждым ее жестом, живой мимикой. Она в фокусе. Вижу только ее, все размыто вокруг. Наверное, поэтому не сразу замечаю, что… что-то не так. Да, определенно. Движение на фоне. Много движений. Гулкий шепот, который сбивает. Я свожу брови, пытаясь въехать, когда Тим проносится через кулисы к звукарю, пока тот столбом стоит, чтобы нажать на микшерном пульте и компьютере сразу все кнопки и остановить видео, которое играет на экране. Только сейчас увидел, что вместо цветочного сада с колышущимися на ветру красными розами… там я. Мой затылок. И Лейла. Она меня целует. Ну, точнее, выглядит это, как будто мы оба увлечены процессом и я не оттолкну ее в следующий момент: запись, сделанная из дверей лекционной, обрывается очень вовремя. И она зациклена. И мы целуемся снова, и снова, и снова… Пока не гаснет экран и не раздается громкий вздох Тима, который, глядя на меня с вытаращенными глазами, пожимает плечами и мотает головой: без понятия, что это было.

Я оборачиваюсь к Лиле, готовый прямо сейчас и при всех начинать оправдываться, падать на колени и каяться во всех смертных грехах. Но она в эту секунду смотрит на Лейлу, которая, подсев к моему отцу, что-то втирает ему. С бумажным стаканом кофе, который нервно крутит в руках. И я понимаю, что Лиля все поняла без меня.

– Лиль, – зову негромко, прожигая глазами ее висок.

Она сглатывает, но не шелохнется. Взгляд направлен в зал. Никаких эмоций не показывает, а я не пойму – рванет или нет. Ничего не понимаю. Что делать – тоже. Взять, сгрести в охапку, спрятать ото всех и не выпускать, пока не услышит меня? Да. Делаю к ней шаг, приняв решение, а она резко идет навстречу, огибает меня и останавливается лишь на краю сцены.

– Изменник! – кричат из зала.

– Фу! А я голосовала за тебя!

– Ты обманывал беременную девушку?

– Или ты не только ей заделал ребенка?

Отдельные обрывки фраз долетают до меня, но не трогают. Меня вообще мало трогает происходящее, пока Лиля не выстреливает громким «хватит» со сцены. В один миг смолкают все; даже Лейла, решившая сбежать от лишнего внимания и гнева отца, к которому сунулась при матери, застывает на полусогнутых ногах на пути к выходу. Тим, спасибо ему и на том, гасит прожектор, чтобы мы не чувствовали себя как на витрине, и теперь я вижу десятки, сотни уставившихся на нас лиц.

– Но он обманывал… – выплевывает снова кто-то, а Лиля резко перебивает, пока я подхожу ближе, чтобы лучше видеть ее.

– Он не обманывал! – прикрывает на миг глаза, а сама говорит громко и четко. Сжимает маленькие кулачки и следом вытягивается струной так, что кажется выше, чем есть. – Меня не обманывал. А мы…

Так и смотрит только перед собой, пока я мысленно умоляю ее обернуться.

– Данил мне не изменял, – заявляет твердо и улыбку давит из себя безразличную. Меня пугают такие перемены в ней. – Он не мог мне изменить, потому что мы не встречались по-настоящему. Он меня не обманывал и ничего мне не обещал. И может, – запинается, – ц-целоваться… он может целоваться с кем захочет. Мы просто подыграли сплетням, чтобы выиграть конкурс.

Каждое ее слово бьет болевым прямо по сердцу. А она никак не останавливается, гасит меня контрольными в голову:

– Мы… – короткий вздох, – всего лишь сплетня. И всё.

Мои мысли превращаются в кровавое месиво. В ступоре медлю несколько секунд, пока Лиля спускается со сцены под громогласную тишину. А когда по щелчку включаюсь и бегу следом за ней, начинается хаос: все вскакивают с мест, шумят, спорят друг с другом, что-то выкрикивают в мою сторону. Плевать. Я пробираюсь через толпу, теряю ее из виду. Сердце на панике стучит так, что вот-вот пробьет дыру в ребрах и выскочит из груди.

– Она ушла туда! – Лиза машет руками в направлении, куда теперь мчусь.

Нагоняю Лилю у гардероба, перехватываю за локоть.

– Стой! – вырывается жесткое и острое, как бритва. – Стой, – сразу повторяю просьбу спокойнее и нежнее, хотя дыхание сбито и каждый вдох-выдох дерет горло.

Лиля не делает резких движений. Не отдергивает руку, но высвобождает ее. Обнимает себя, пятится от меня. Мотает головой, но глаза сухие. Только бы не начала плакать. Я не хочу, чтобы она плакала из-за меня. Только не из-за меня.

– Выслушай, пожалуйста, стой, – прошу, когда снова опускает взгляд, ускользая. – У меня с Лейлой давно ничего нет.

– Ты не должен… – говорит, видимо, с паркетом, потому что смотрит под ноги.

– Да, было. – Не слушая ее, продолжаю: – Недолго. Но мы разбежались. Еще до тебя.

– Я понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! – завожусь я. – Да, было дело, я заходил за кофе для нее первое время, но… Лиль, я ни о ком другом думать не могу с тех пор, как встретил тебя. Я никуда без тебя не собирался, ни в какую Канаду, – ты придумала себе ерунду. Мне никакая Канада не нужна без тебя. Я тебе не врал. Я люблю…

– Остановись.

Ее шепот больше похож на шипение, но я настаиваю и повторяю лишь громче:

– Я люблю тебя, и для меня все это не игра!

Лиля вздрагивает, резко закрывает уши и жмурится, как маленький ребенок. Мотает головой, не желая слышать правду. А я не отступаю. Подхожу к ней, касаюсь пальцами щеки – так она закрывает лицо руками и тяжело дышит.

– Я уже не понимаю, что правда, а что нет, – говорит приглушенно. – Мы же и правда притворялись. – Поднимает на меня влажные глаза. – Откуда ты знаешь, что мы не заигрались?

Я знаю. Как это можно не знать?

– Мы были вместе по-настоящему, – обнимаю ее лицо ладонями, не позволяя отвести взгляд. – Та ночь была настоящей. Я люблю тебя по-настоящему.

Лиля вцепляется пальцами в мои руки, и надежда греет мне душу, но недолго. Она отводит их, чтобы оставил ее в покое.

– Пока тебя не было, в моей жизни все шло ровно и относительно спокойно, а теперь… – всхлипывает надрывно. – Мне так больно… вот здесь.

Она накрывает то самое место, где яростно колотится сердце, где у меня тоже болит.

– И страшно… – едва различаю слова по движению ее губ, потому что говорит почти неслышно. – Я так сильно боюсь…

– Бояться – это нормально.

– Не для меня, – еще сильнее, на грани отчаяния, мотает головой. – Я… мне… мне нужно побыть одной. Подумать, как быть дальше с… университетом, учебой и… – шмыгнув носом в последний раз, она переходит на деловой тон. Режет продольно по венам.

– Не сбегай от меня, – повторяюсь я. – Ты не из пугливых.

Все равно бежит.

– Прости.

Подпрыгнув и перегнувшись через стойку, она самостоятельно хватает пуховик с крючка и несется в сторону выхода. Как раз когда тяжелая дверь распахивается и в клуб заходит смутно знакомый тип, который здоровается с Лилей. Точно, ее однокурсник – видел их вместе в универе не один раз, еще когда не были близко знакомы. Помню, даже ревновал к нему. Тот, быстро оценив ситуацию, предлагает подкинуть ее домой, она тут же соглашается и выскакивает на холод. Я за ней, но…

– Мужик, давай тише ты. – Мне преграждают путь, а я напрягаюсь всем существом. – Не бей: вижу, что хочешь. Не знаю, что у вас творится тут, но сейчас ты только наломаешь дров. Выдыхай давай. Я отвезу ее, прослежу, чтобы домой зашла, – мне Ларина не левый человек. Она тоже остынет, успокоится, а потом вы…

– Рома, это не я! – выскакивает будто из-под земли Таня, с которой Тим мутил. Хотя бы сейчас без своей псины. – У меня было видео, но я не сливала его! Лиля нормальная, я бы не стала… – Она только сейчас замечает меня и сразу хмурится. – К твоему сведению, я предупреждала Лилю, чтобы держалась от тебя подальше.

Рома говорит, что ему плевать, кто виноват, и сваливает вслед за Лилей. Мне теперь тем более плевать. На все. Поэтому, когда из зала высовывает исцарапанную морду Савельев и открывает рот в мою сторону, я на морозе даю ему в нос – за все. И сваливаю в закат.