Глава 28 · Она · Угнаться за журавлем

«Да, но я не уверена, что у нас что-то получится. Мы с Даней… мне кажется, мы не созданы для такого». Мои же слова эхом повторяются у меня в голове всю обратную дорогу, которую мы молчим. И это ужасно. Нет ничего хуже давящей неловкой тишины.

Где витают мысли Дани, понятия не имею, но явно далеко отсюда. Мои все крутятся вокруг его учебы в Канаде, которую он планировал без меня. Да которую он планировал в принципе, потому что это, как по мне, уже предательство. Ведь если представить, что он позвал бы меня с собой, вряд ли бы я согласилась. Вся моя жизнь здесь. Близкие тут. Я не рисковая, скорее, наоборот – распланировала все наперед, и любое отклонение от намеченного пути ощущается очень болезненно. Это я еще не задумывалась о деньгах, визе и прочих сопутствующих проблемах. Нет, так мы не договаривались, но… тогда зачем это все? Зачем эта ночь? Мы?

Мне так сильно хочется плакать – чтобы отогнать слезы, приходится быстро моргать и жмуриться. Я же от всего сердца желаю ему успеха, но… как не верю в наше выступление в стиле Шекспира, которое мы обсуждали с Лизой, так не могу поверить и в отношения на расстоянии – это история не про нас. Ну явно же. Даже если представить, что я сильно нравлюсь Дане, что он хотел бы попробовать и все между нами не просто так, – это сложно. Немногие вынесли бы испытание расстоянием и разлукой, а мы точно не были созданы для такого. Не тогда, когда все еще зыбко и неопределенно для нас.

Больно, хотя падением с небес на землю это нельзя назвать, потому что я ждала подвоха. Но все равно сильно расстроилась из-за мрачного и как будто отсутствующего выражения лица Данила, с которым он вел машину всю поездку вплоть до самого моего дома. Лиза права, он может быть невыносим. И последние полчаса я изо всех сил сдерживаю растущую обиду. Обдумываю, что скажу ему на прощание и как хлопну дверцей машины. Только судьба все решает за меня.

Во дворе мы встречаем мою бабушку с пакетами овощей весом вдвое больше нее, которые она, как муравей, тащит с новогодней ярмарки в двадцати минутах отсюда (магазинные ей, видимо, не подходят). А устраивать сцены при ней как-то неловко. Поэтому я бросаю Данилу нелепое «пока», а он в ответ на бабушкино приглашение на обед помогает поднять тяжести наверх, извиняется, что сейчас занят, но обещает с удовольствием пообедать у нас в следующий раз. Интересно, это когда?

– Я тебя наберу, – последнее, что слышу от Данила, переступая порог квартиры. А когда, выдержав секундную паузу, оборачиваюсь, он уже сбегает по лестнице вниз.

– Какой жених у тебя, Лялечка. А высокий какой! С дедом бы его познакомить.

Внимание по щелчку переключается на бабушку. Я снова ежусь, когда она говорит про деда в настоящем времени. Иногда она как будто стала забывать, что его нет, хотя проблем с памятью у нее не замечала: до сих пор припоминает мне свою любимую чашку из советского сервиза производства какого-то Ленинградского фарфорового завода, которую я разбила.

Я наблюдаю за ней. Как она кокетливо поправляет прическу – у нее не по годам длинные, с проседью, волосы до пояса, затянутые в толстую косу. Улыбается мне, будто мы с ней делим большой секрет. Теребит меня за щеку, как маленькую, а потом начинает ругать городские рынки и продавцов, каждый из которых пытался ее надуть. И уже звучит так привычно и нормально, что я отпускаю тревогу. Тем более у меня есть и другие поводы пострадать. Ну хотя бы потому, что моя вчерашняя сказка превратилась в тыкву, а принц как-то не спешит увозить меня на белоснежном коне в наш совместный счастливый финал.

Разувшись, я плетусь в зал с одной мыслью – упасть на диван и не вставать хотя бы день. Правда, моим планам снова не суждено сбыться, потому что папу все так же насильно и неожиданно для него отправили в отпуск, а в доме по всему стояку, кроме нашего участка, из-за мороза снова прорвало трубы. В который раз.

– Нам-то ничего, но, пока ремонтировать будут у соседей, возможно, все праздники не будет воды. – Так мама объясняет, почему мы всей семьей дружно едем к бабушке и отказы не принимаются.

А я задумываюсь… Деревня далеко. Там тихо и спокойно. А еще плохо ловит телефон, к которому постоянно тянутся руки, чтобы написать, покричать, тысячу раз спросить… В общем, мне подходит.

– Хорошо, – так легко соглашаюсь я, что удивляется даже мама.

Вета, завалившись на диван вперед меня, начинает ныть, что я предательница. Мол, она рассчитывала, что я уговорю родителей остаться в городе, где после Нового года с Розой у нее завелась какая-то очередная новая любовь. Мычит недовольно в подушку, чтобы я передумала. Не пойму только, умоляет меня или это угрозы.

– Тебе шестнадцать, ты едешь с нами. – Маму не переубедить. – Тебя потом днем с огнем не сыщешь. И откуда ты такая у нас?

Она уходит на кухню собрать пирожки в дорогу, причитая о том, что девочки, то есть мы, никогда такими не были. Эх, знала бы мама, что я делала этой ночью, так бы уверенно не утверждала.

– Тебе же всегда нравилось в деревне на праздниках.

Без сил опускаюсь на диван, а Вета успевает в последний момент убрать ноги, чтобы я их не придавила. Значит, страдания изображает.

– Мне было десять, – не оборачиваясь, говорит она.

А мне двенадцать. Мы переодевались в смешные костюмы и ходили колядовать в ночь перед Рождеством. Устраивали праздничные ужины, гадали на воске и бросали башмаки через плечо. Правда, Вета всегда бесилась, что носок ее сапога указывал на дом, а это значило, что она еще год просидит несосватанной.

– Было весело, – с грустью выдаю я.

– Ага, и летом тоже. Особенно воровать вишню у деда Вовы.

Вспоминаю, как они с соседским мальчишкой целую вечность из принципа терроризировали Владимира Ивановича, который сам обожал гонять их на тракторе по полю.

– О ваших с Мишей проделках до сих пор ходят легенды.

Мы смеемся, как будто вместе вспоминая, что в последний раз ему прилетело из рогатки деда Вовы прямо в пятую точку. Так уж вышло, что Миша всегда защищал Вету, как рыцарь, и отхватывал за нее.

– Спрашивал он про тебя, – добивает вездесущая ба, проходя мимо в направлении кухни. – Нравишься ты ему с горшка.

– А он мне нет!

Мадам садится, не отпуская подушку, гордо задирает подбородок и смахивает назад каре, будто длинную шевелюру. Ох, по ней плачут все награды и кинопремии за лучшую игру.

– Нравился, пока не отказался поступать в институт в городе, – шепчу я так, чтобы слышала только она, а Вета сразу шикает на меня. И молчит, думая, скорее всего, о том же, о чем и я.

Они с Мишей были грозой всей деревни – даже коровы обходили их стороной, когда эти двое шагали по полю под руку. И по деревьям лазать научились вместе, и целоваться на сеновале, откуда их вилами прогоняли не раз. До прошлого лета, когда Миша, окончив школу, не переехал в город, как они с Ветой мечтали, а остался помогать отцу-фермеру, который слег после инсульта. Вета ему это не простила: она планировала совсем другую жизнь. И хотя очень любила Мишиного папу и от всей души желала ему выздоровления, принять выбор друга не сумела: жить в деревне было не по ней. На этом, собственно, их история и могла закончиться, но почему-то мне не верилось в это.

– Он, кстати, вымахал. С отцом работает, такой крепкий стал!

Бабуля снова появляется в комнате так внезапно. Любительница мужского пола! Эх, деду за ней, видимо, нужен был глаз да глаз. Она, конечно, всегда была такой тонкой, миниатюрной и яркой. Это сейчас стала крохотной и почти незаметной, согнувшись под весом прожитых лет.

– Семен, – это Мишин папа, – наконец ходить стал, тренируется. Лечился в Москве, там его быстро на ноги поставили, не то что у нас. Только голос до сих пор хрипит. Ну, и силы, конечно, уже не те. Без Мишки-то и не справился бы – он на него все хозяйство оставил. Но мальчишка молодец, одобряю. Так что, мы едем или нет? Встаем, встаем!

Ба сгоняет Вету с дивана, чтобы шла собираться. Та подчеркнуто ворчит, что никуда не поедет, мол, и не уговаривайте, а сама по стеночке крадется в спальню сложить рюкзак «на всякий случай». Там, по всей видимости, застает обнимающихся Риту с Пашкой и очень громко и требовательно просит выколоть ей глаза. Эти двое, чтобы отвлечь внимание от себя, соглашаются ехать, даже не понимая куда. Мама уже велит папе спускать потихоньку баулы, которые приготовила с собой, а я… я наблюдаю за разворачивающимися событиями с невозмутимым спокойствием. Все так быстро и неожиданно, но ведь по факту меня ничего и не держит в городе? В кафе по договоренности с хозяйкой я до конца января не выхожу, потому что сдаю сессию. Готовиться к ней я могу где угодно – только конспекты и телефон захватить. Кстати, о телефоне!

Ставлю его на зарядку, пока все вокруг суетятся и громят дом. Когда телефон включается, мне сыплются сообщения от Лизы, которая не меньше десяти раз спрашивает, как мы с Даней вообще добрались и все ли у нас хорошо, потому что с виду казалось, что нет. В последних двух, не получив ответа, она болтает сама с собой, устроив целое расследование в стиле «кто разозлил Данила Романова». Но, по ее словам, их мама молчит как рыба, папа отшучивается, а Даня не берет трубку, поэтому она теряется в догадках, что же на самом деле произошло. Я пишу ей, что «все хорошо», и блокирую экран. Не хочу сейчас говорить об этом. Не злюсь на нее, но… ладно, глупо, но злюсь, потому что она продолжит обниматься с Тимом в сказочном загородном доме, пока я собираюсь уехать на электричке далеко-далеко от Романова. И только думаю о нем, как телефон загорается еще одним входящим – от него.

«За победу в конкурсе не переживай, все будет».

И это все? Самое важное, что ли? Со злостью швыряю телефон в рюкзак, чтобы не перезвонить в ту же секунду и не накричать на него, но сдерживаюсь. Что это вообще должно значить? Он поговорит с мамой, папой, остальными членами жюри и преподнесет мне приз на блюдечке? А со мной он говорить не хочет, значит? Объясниться, например, в какую такую Канаду намылился?!

Через два часа я уже наблюдаю из окна электрички, как городской вокзал становится размытой точкой вдали. Что написать Данилу – так и не придумала. Решила ничего не отвечать. Но когда сеть начинает пропадать, о чем с ужасом сообщает дрожащим голосом Вета, не отлипающая от экрана, мои ладони становятся влажными, а руки так и тянутся к рюкзаку. Скоро я сдаюсь и пишу ему, что уехала – коротко и ясно, без пояснений и недомолвок. Смахиваю чат вверх и теперь точно прячу телефон подальше, чтобы не настрочить следом еще десять дурацких посланий шаловливыми пальчиками. Некстати вспоминаю, что ничего не сказала Лизе об отъезде в деревню, но ей, наверное, будет не до меня, да и братишка, если что, сообщит, что я не пропала без вести.

Оглядываюсь на свою галдящую семью: Вета толкается с Ритой, которая закинула на Пашу ноги, папа пытается дремать – никак не выспится после череды ночных смен – прямо под споры мамы с бабушкой о том, курицу добавлять в оливье или колбасу, которую мама купила. Одно и то же каждый год, они сталкиваются лбами и до последнего не уступают друг другу. Кто на этот раз победит, не знаю, но я с удовольствием лопаю их кулинарные шедевры в любом виде и молчу о том, что в оригинальном рецепте девятнадцатого века вообще использовали телячий язык.

После электрички мы садимся в автобус, а от автобусной остановки еще десять минут тащимся пешком по морозу. Не холодно – мы снаряжены, как в поход на Северный полюс, – но долго. Мне хочется лечь и уснуть, потому что все тело ломит и сил нет, как у разряженного телефона. После всего.

– О, Роза сказала, что на Рождество приедут с Лёвчиком, если Женьку срочно не вызовут никуда, – зайдя в дом и бросив сумки, говорит мама, проверяя пропущенные сообщения.

– У тебя ловит? – тут же из-за ее плеча выскакивает Вета и заглядывает в экран. – Потому что у меня ничего не ловит! Вообще тишина!

Она явно переигрывает, прыгая с телефоном в руке, чтобы поймать невидимую сеть. Как будто забыла, что в деревне часто перебои с мобильной связью. В прошлом году вообще только на одной березе в конце улицы ловило, так туда очередь стояла вечно. Береза после того случая засохла совсем.

– Ба! Почему не ловит? – продолжает хныкать, как маленькая. – У меня тут вопрос жизни и смерти!

– Так ты видела, сколько снега навалило? Вся область без связи сидит. Поди, не знаю, когда до нас загребущие руки-то операторов дойдут. Только деньги выкачивать умеют.

Бабуля кроет тех самых операторов благим матом, от которого даже папа присвистывает, а мама застывает на месте:

– Ма!

– Что ма? Поживи с мое без мужика, потом замечания делать будешь.

Да, Тамара Алексеевна на своей территории превращается в того еще генерала песчаных карьеров в юбке. Ее, видимо, местная земля подпитывает.

– Ну все, это конец! – голосом, полным отчаяния, выдает Вета, с размаху падая в старое кресло, которое жутко скрипит под ней.

– Ты давай мне тут своими ягодицами мебель еще поломай! – делает замечание бабушка, после чего уводит родителей, чтобы помогли ей печь растопить.

За окном слышны радостные визги Риты, которая носится по двору от Паши. Она будто заново расцвела и не болеет уже… ну, какое-то время, но ей определенно лучше. И Вета ввиду всей ситуации держится очень неплохо, потому что ей точно не так безразличны их обжимания, как она хочет нам показать. Поэтому и болтает про новых парней без остановки. Поэтому я и толкаю ее локоть бедром, чтобы сесть на массивную ручку кресла. Она тут же поглаживает руку, будто пострадала, актриса. Но когда убеждается, что я не собираюсь уходить, присаживается мне на уши, потому что только этого и ждала.

– Ляль, меня на свидание пригласили, а я ответить не могу!

Она, когда волнуется, иногда втягивает щеки. Выглядит забавно.

– На свидание, значит?

– Ну, не на свидание, прям свидание, а на концерт. Не то чтобы вдвоем, там будут еще и друзья Кирилла…

– Кирилл? Что за ужасное имя? – шучу я, но реакция следует незамедлительно.

– А что тебе не нравится? Кир – так прикольно! Роза давно обещала меня познакомить с кем-нибудь.

– И это двоюродный брат Жени? Или родной?

– Не, они оказались скучными, как и он. Это друг старшего, Севы. Он заезжал после полуночи, чтобы забрать его в клуб. Жалко, меня не отпустили…

– И вы знакомы сколько? Десять минут?

– Больше! – возмущается она. – Ну, он посидел за столом полчаса. Может, дольше.

– И успел пригласить тебя на концерт?

– Ну, он позвал всех…

– Ясно, а сколько Кириллу лет?

– Двадцать один, но я ему точно понравилась! И сейчас он прислал сообщение, что билеты на концерт разбирают и их срочно надо брать.

Она тычет мне в лицо экраном, где я читаю совершенно безразличный текст, который, уверена, прислали не ей одной.

– Ты хоть знаешь, что поет эта группа? Панк-рок, тебе такое не понравится. – Рома Кузнецов их фанат, я даже, кажется, слышала от него про этот концерт. – А еще у них на выступлениях слемятся. Это когда все прыгают и толкаются…

– Да знаю я, что такое слем. Пофиг. Думала, хоть ты меня поймешь.

А вот это звучит уже с натуральной обидой. И слезовыжимательно. И дело не в каком-то эфемерном Кирилле, против которого выступаю я. Просто, зная Вету и ее необъятное желание любви, я понимаю, что сейчас, когда Роза вышла замуж, Рита снова с Пашкой, а у меня появился Раф, она чувствует себя особенно обделенной. Маленькая глупышка не знает, что ей везет, пока она далека от этих амурных дел, которые причиняют одни страдания и лишают сна.

– Олененок. – Не вспомню, когда в последний раз кто-то ее так называл.

Но когда-то давно она так часто смотрела мультфильм про Бэмби и каждый раз ревела взахлеб, что оно прилипло само. Конечно, пока Вета не округлилась во всех местах, где надо, и строго-настрого не запретила вспоминать это глупое, по ее словам, прозвище. Она и сейчас фыркает раздраженно, но я намеренно игнорирую ее выпады.

– Тебе не нужен парень рядом, чтобы сиять. Ты же знаешь об этом?

Вета складывает руки на груди и отворачивается от меня. Значит, я попала в точку.

– Ты обязательно встретишь того самого, – продолжаю в том же духе. – Чуть позже. И он будет любить тебя больше, чем Пашка Риту и Женя Розу, вместе взятые. Я тебе обещаю. Но для этого ты должна перестать гоняться за каждым встречным в надежде, что это он. Он сам тебя найдет. Слышишь меня?

Толкаю ее плечом, а она поворачивает ко мне голову и щурит глаза:

– А как же Даня? Ты сказала про Пашу и Женю, но забыла Даню. Вы ездили за город, но ты ничего не рассказываешь и зачем-то сбегаешь в деревню с нами, вместо того чтобы проводить время с ним. Что ты успела натворить?

– А почему это должна быть обязательно я? – нервно усмехаюсь. – Может, он…

– Он не скрывает, что без ума от тебя, – это видно и невооруженным глазом.

– Да брось…

– Это ты брось! Ты же всегда все портишь, потому что слишком много думаешь. И несешь всякую чушь, когда волнуешься. Снова ляпнула что-то? Вы поссорились? Признавайся!

Звучит требовательно. И Вета смотрит на меня таким осознанным взглядом, что пробирает до костей. А я ее еще учить жизни пытаюсь, когда ничего сама в ней не смыслю.

– Если он от меня и без ума, то мне он этого не говорил, – шепчу я с нескрываемой обидой.

– Ар-р-р! Да если бы он приперся к нам во двор с плакатом, что любит тебя, и то не так понятно было бы! Ты что, не видишь, как он на тебя смотрит? А заботится о тебе как? Все эти мелочи: кормит, подвозит, покупает фломастеры твои дурацкие за бешеные деньги. – Так и знала, что все, чем я делюсь с девочками, будет использовано против меня. – А платье? А в конкурсе он, по-твоему, участвует зачем?

Хочу возразить, что он помогает маме, потому как его папа по-другому бы не согласился спонсировать мероприятие: Данил сам мне об этом как-то говорил. Но Вета настырно перебивает меня, не желая слушать мои жалкие аргументы, в которые я теперь сама с трудом верю.

– А дом наш, в конце концов? Или ты думаешь, то, что его папа – какая-то важная шишка в городе, никак не связано с тем, что нам ни с того ни с сего затеяли ремонт?

Я молчу. И с каждым ее словом только сильнее хмурюсь. Потому что в сумме доводы звучат и правда убедительно. И, возможно, я даже думала обо всем этом, особенно после утреннего выступления отца Дани передо мной, но теперь… Теперь, когда мне швырнули фактами в лицо, я попросту тону в них. Не знаю, что ответить.

– Неужели какие-то слова тебе важнее, чем все, что Даня для тебя сделал?

Вета с явным упреком качает головой. А после машет на меня рукой, резко встает и уходит.

– Куда ты? – бросаю ей вслед.

– Пойду к Васиным, у них есть домашний телефон. Попробую позвонить Киру.

Она пожимает плечами, а я улыбаюсь про себя. Потому что Вета неисправима: не дозвонится Кириллу, так заставит ревновать Мишу Васина, который, судя по рассказам бабушки, все еще влюблен в мою сестру и которому она не дает жить спокойно.

А время здесь, в деревне, конечно, летит незаметно. Учитывая, что я каждую свободную минуту посвящаю подготовке к сессии, так особенно. Домашними делами меня сильно не напрягают, лишь изредка просят чем-то помочь. Чаще напоминают, чтобы ела, так как я засиживаюсь допоздна и по утрам пропускаю завтраки, а потом весь день бездумно перекусываю тем, что попадается под руку. Правда, зачем я все это зубрю, не знаю: золотое сечение чисел Фибоначчи, верстку книг, компьютерную графику и историю Екатерины Великой. Стараюсь не думать о том, что сдавать сессию бессмысленно, если к учебе я не вернусь, потому что не смогу за нее заплатить. За будущий месяц и за прошлые два. И мысли о конкурсе игнорирую – не верю, что после затяжного молчания мы с Даней будем в нем участвовать. Просто делаю, что могу: учу билеты и потихоньку диалог из пьесы, но он легко идет. Решила: будь что будет, когда вернусь.

В Рождество устраиваю себе выходной и полдня смотрю любимые фильмы, объедаясь бабушкиными «орешками» – печеньем с начинкой из вареной сгущенки. В полный голос ругаюсь на Остина из «Истории Золушки» за то, что легко отвернулся от героини Хилари Дафф. И даже выпускаю пар, зарядив ему одним таким «орешком» в экранное лицо. Заслужил. В остальное время я, конечно, более сдержанна. Особенно на людях.

На следующий день чинят связь, но я не радуюсь вместе с Ветой, которая прилипает к телефону до самого вечера и игнорирует Мишу, когда тот приходит пригласить ее погулять. Не радуюсь, потому что не хочу проверять телефон. Потому что не хочу соблазниться и написать Дане. Я сделаю только хуже. Я ничего не понимаю в любовных делах и, возможно, испортила то, что не успело толком начаться. Я не хочу, но мне приходится столкнуться с реальностью, когда Вета, заподозрив неладное, сама лезет в мой телефон и шокированно выдает количество пропущенных звонков, о которых прекрасный мобильный оператор уведомляет меня в сообщении.

– Тридцать шесть! Он звонил тебе тридцать шесть раз, и ты не собираешься ему ответить?

– А что мне теперь ему говорить? Вернусь… разберемся.

– Ну и кто из нас ведет себя как маленькая? – бросается в меня фразой, которую я повторяю каждый раз, как вижу ее с Мишей.

– Ага, конечно, не ты, которая отрицает, что бегала к Васиным не Кириллу звонить, а Мишу выбесить. Ты его так скоро доведешь.

– Не получится, связь-то заработала, – хищно улыбается Вета, уже не скрывая, что план удался.

А я отбираю у нее телефон и несколько минут завороженно смотрю на число звонков. Три и шесть. Тридцать шесть. Это много. Много же? Большой палец так и кружит над экраном, чтобы ткнуть в него пару раз и услышать Данин голос, но я… трушу, да. Открываю список чатов и, не найдя там ничего важного, кроме спама от Лизы и рассылки студсовета с видеоуроком нашего фирменного университетского танца, которым открывают любое мероприятие, разочарованно выдыхаю. В чате с Даней нет новых сообщений, а я туда не захожу, чтобы не бередить себе душу.

Если бы только он облегчил мне задачу, прислал хотя бы слово, хотя бы намек на то, как ему плохо без меня, я бы перезвонила в ту же секунду. Или набрал меня сейчас! Потому что мне страшно. Я совсем не сильная героиня из крутых книжек. Я трусиха. Я боюсь перезвонить и наткнуться на стену безразличия или праведный гнев. Меня трясет от одной только мысли, что нужно сделать первый шаг. Поэтому я его не делаю. Отвечаю Лизе без конкретики, что все хорошо и я скоро вернусь, – видимо, Данил не сказал ей про мой отъезд. Комментирую пару-тройку их совместных фотографий с Тимом из тех, что скинула мне, и отказываюсь обсуждать ее брата. Читаю в рассылке информацию о генеральной репетиции, которая состоится утром конкурсного дня, а потом возвращаюсь в мир подготовки билетов к сессии и заучивания Шекспира. И держусь в этом режиме долго.

Правда, накануне отъезда домой прямо за ужином, когда бабушка при всех расхваливает мое рвение к учебе, я не выдерживаю и неожиданно даже для себя срываюсь в слезы. И их так много, что, если бы мне не было стыдно перед семьей, я бы затопила бабушке подвал. Но я сильно жмурюсь, чтобы перекрыть слезные каналы. Бесполезно, потому что снова плачу, как только меня обнимают. Кажется, Вета, судя по цветочному запаху моей туалетной воды, которую она у меня отжала, потому что я перестала ею пользоваться.

– Возможно, мне придется уйти из университета, – впервые признаюсь в этом. Становится на целую тонну груза меньше на душе. – Я не тяну платную учебу, – всхлипываю на вдохе. – Ты была права, мам, нужно было идти в строительный колледж. Это было бы бесплатно, и экзамены те же…

Осмеливаюсь поднять глаза, но по-прежнему вижу лишь размытые очертания силуэтов.

– И ничего не надо было! – заявляет мама в ответ, удивив меня. – Ерунда полная. Ты вон что красками творишь! Какое тебе строительство? А горишь как, когда рисуешь!

– Да, но гореть, оказывается, недостаточно.

– И какова цена вопроса? – влезает в диалог папа.

– Я задолжала около сорока тысяч за обучение. – Он присвистывает, и в груди все окончательно падает. Надежды рушатся, как песочные замки. – В феврале нужно будет платить уже за следующий месяц, а я до конца сессии не смогу совмещать учебу с работой.

– И ты так спокойно отдала нам деньги на эти дурацкие трубы, которые все равно менять будут?

Я пожимаю плечами.

– Глупая девчонка, – ругает меня папа, а потом резко встает и, почесывая подбородок, начинает расхаживать по кухне взад-вперед. Это раздражает, потому что вся кухня метра четыре длиной.

– Сорок тысяч – это же не так много? – улыбается нервно Вета, а я мотаю головой.

– Не тогда, когда нужно платить каждый месяц. И не тогда, когда нужна еще куча расходников, которые стоят целое состояние. Если бы я училась на бюджете, мне, возможно, хватало бы, но я недостаточно хороша…

– Вот только не начинай про то, что ты недостаточно хороша для этого! – резко перебивает меня Рита. Таким дерзким тоном, что даже Паша удивленно поворачивает к ней голову. – Если не ты, кто тогда? Тебе просто не повезло, вот и все!

– Я могу одолжить у бабы Вали, нашей соседки. Я иногда беру у нее немного в долг. У нее пенсия за выслугу лет хорошая, а тратить не на кого – всю жизнь одна, жила ради работы, теперь вот…

– Нет, не надо, – твердо заявляю я. – Я не позволю вам влезать из-за меня в долги.

Тем более для родителей это огромная сумма.

– Подожди, – бросает бабушка, которая все это время молчала. Скрывается в спальне, а возвращается со своим старым кошельком, который был не новым уже тогда, когда мне было пять и она доставала оттуда сто рублей мне на конфеты по праздникам. Только теперь она отсчитывает одну, две, три пятитысячные купюры. – Держи.

Но я пячусь и отказываюсь их брать. Бабушка на эти деньги может несколько месяцев жить, а мне они все равно ничем не помогут.

– Бери, говорят тебе, – командует дедовской интонацией, что не терпит отказа.

– Ба, я сама…

– Знаю я, что ты сама!

– Это не ваши проблемы…

– Не мои, конечно, но в свое время мне не хватило вот каких-то копеек на мечту. С тобой эта история не должна повториться. Дед меня твой с того света достанет! – Бабушка сейчас в трезвом уме, и я не могу списать этот порыв на какие-то странности, но изо всех сил сопротивляюсь соблазну прикарманить ее деньги. – А я ведь когда-то ездила поступать в театральный. Ага, в столицу-то! Очень уж мне нравилось дело это. Выступать на сцене.

– Ты никогда не рассказывала об этом, – удивляется мама. Все мы.

– Ага, стыдно было. После школы целое лето вкалывала в поле, чтобы заработать. Не хотела, как прабабушка твоя, – обращается ко мне, – завещала, становиться швеей-мотористкой. Все отложенные деньги потратила на билет туда-обратно до Москвы. Ночевала на вокзале, потому что в ночь приехала – других поездов не было. У меня пытались украсть паспорт, но я его отвоевала. Помню, как ворвалась в зал, где прослушивания проходили, опоздала, но выступила, как могла, а потом… уехала, в общем, ни с чем.

Всучив мне деньги, она вытирает руки подолом цветастого платья – всегда почему-то так делает.

– А девчата, с которыми познакомилась, уговаривали остаться, пробовать еще. Мол, с первого раза никто не поступает. В столице уйма театров. Но у меня была мечта. А денег больше не было. И хотя я не жалею, что выбрала синицу в руках – деда твоего. Я его как раз, вернувшись, встретила. Он меня от прабабки твоей отбивал. Та меня прямо на вокзале лупить стала, что сбежала, ничего не сказав. Еще куда – в Москву! В наше время это все равно что клеймо было на себе поставить, прости господи. Кричала, помню, во всю ивановскую, кто на мне женится после этого, а он возьми и заяви: я, мол. Женюсь. Твой дед. Но это я все к чему: не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Ты должна попробовать угнаться за журавлем. Ты же его за хвост держала? Держала. Ну, улетит потом – и фигушки с ним. А жилку нашу-то, бойковскую, слушать надо.

Я смотрю на эти несчастные купюры у себя в руках. На бабушку, маму. Да на всех! У меня откровенно дрожат пальцы. А Вета закатывает глаза:

– Еще скажи, что тебя уговаривать придется. Не нужны тебе – мне отдай.

Она приближается так быстро и резво, что я лишь в последний момент успеваю отдернуть руку.

– Ну, так бы сразу, – смеется она.

– Я тоже подумаю, что могу сделать, – говорит папа. – Мы откладывали…

– Нет! – категорически заявляю я. – Это неприкосновенный запас. Новая квартира нужнее и важнее. Тем более я не уверена, что сумею вернуть деньги.

– Мне ничего возвращать не надо, – заявляет ба, начав убирать со стола и припахав Пашу с Ритой.

– Но ты же знаешь, что мы будем любить тебя, даже если ты не потянешь все, что взвалила себе на плечи? – обнимая меня, говорит красивыми фразами мама. Явно из каких-то школьных речей для выпускных. – И забудь ты про строительный колледж! Если у тебя не получится с этим твоим дизайном сразу, сможешь попробовать поступить на бюджет в следующем году. И необязательно в этот твой университет…

– Обязательно, мам. Потому что он лучший.

– Ну, лучший так лучший.

Мама смеется надо мной, но по-доброму, а у меня внутри снова трепещет все. Потому что меня окружают такие прекрасные люди. Потому что меня поддерживает семья. Кто мы без поддержки? Нули без палочек. А с ней кажется, что и море по колено.

Поэтому тринадцатого числа я возвращаюсь в город совершенно с другим настроем: билеты отлетают от зубов, диалоги из Шекспира заучены с правильной интонацией – Вета меня выдрессировала, чтобы было как в кино. Я готова бороться за место под солнцем, но для начала нужно набраться смелости и набрать Романова, чтобы уговорить его забыть обиды, если они есть, и в последний раз ринуться в бой. Есть еще надежда, а даже если ничего не выйдет… Если не выйдет, у меня пятнадцать тысяч в кармане (ну, и немного отложенных) и безудержное желание учиться дальше. Что-нибудь да придумаю.

– Лялька! – кричит мне из окна наш вездесущий шпион баба Валя, когда все мои заходят в дом. – А твой парнишка мельтешил все время тут, расспрашивал, где ты.

– Сказали?

Мысленно умоляю ее ответить «нет». Потому что хочу верить, что, если бы Данил знал, куда за мной ехать, обязательно примчался бы. Как в тех романтичных фильмах, которые я сильно люблю.

– Пф-ф, ты за кого меня принимаешь? – За шпиона разведки и ярого партизана. Скажите «нет», пожалуйста! – Не выдала я тебя. Пригрозила компотом, чтобы не ходил мне тут, страдалец. Хотя жалко его шевелюру, конечно. Красивый мальчик у тебя, с картинки будто.

Кажется, все дамы преклонного возраста, которых я знаю, солидарны в безудержной любви к Данилу. Надо будет сказать ему (если он, конечно, когда-нибудь со мной заговорит), что он крайне популярен в клубе «кому за шестьдесят».

– А вот и он! – бросает баба Валя и как-то резво исчезает в окне, еще и занавески плотно задергивает. Я непонимающе оборачиваюсь и тут же натыкаюсь на разъяренный взгляд двух бешеных глаз, под которыми залегли темные тени.

– Что за детский сад? – без промедлений нападает на меня Романов. – Ты могла бы сразу сказать мне, что собралась бежать, чтобы я знал, к чему быть готовым! Но нет же – ты взяла и исчезла с радаров, как будто нам по десять лет и это все неважно. А Лиза тут вообще при чем? Она переживала!

Я, отступая, отбиваю подачу. Неуклюже, но как могу.

– Я писала тебе, что уехала!

– Не гони.

Ах так! Быстро забыв, что собиралась извиниться перед ним, наступаю в ответ. Демонстративно открываю нашу переписку, в которую не заглядывала с отъезда. Мое сообщение последнее, и под ним появляется надпись «доставлено».

– Смотри! – тычу экраном ему в лицо.

Он стискивает зубы, но лезет в карман – движения резкие, раздраженные. Данил взвинчен и смотрит на меня так, как будто хочет… Вот только сейчас я даже не знаю, что он хочет со мной сделать.

– Мне только что пришло твое сообщение, – выдает не сердито, но определенно недовольно.

– А я отправляла его в электричке первого января!

Я выкрикиваю это слишком громко. Мои слова эхом проносятся по двору, и я тут же теряю всю решимость. Сдуваюсь под его таким серьезным, взрослым взглядом. Потому что знаю, что у него есть поводы злиться, но и мне есть на что обидеться! Я не хочу ссориться, но и злиться на него совсем не могу. Даня же, в свою очередь, трет ладонью лоб и виски и громко выдыхает, не скрывая раздражения.

– Ладно, к черту. Сможешь быстро собраться? Через час репетиция, а мы не готовы. Возьми, если что, лучше все с собой – там, косметику, что нужно еще.

– А костюмы?

– Лиза все подготовила, как и обещала.

В эту секунду звонит его телефон, и он с облегчением отвечает:

– Да, нашел ее. Ага, тащи все, объясню потом.

Он нажимает на «отбой», а потом тычет указательным пальцем в мою сторону, так и не притрагиваясь ко мне:

– Не знаю, чем я удостоился этого игнора, но Лиза тут вообще ни при чем. А они с Тимом подготовили к нашему выступлению все, что могли, – нам осталось лишь прочитать слова. Хоть это-то ты можешь?

– Могу, – выдаю, насупившись от обиды, что меня отчитывают, как ребенка.

– Отлично.

Больше не сказав ни слова, Даня идет к машине и садится за руль. Ждет, пока я схожу за вещами, но у меня все необходимое с собой в рюкзаке. Я в джинсах и майке под пуховиком – для репетиции сойдет. Поэтому, задержав дыхание, делаю эти несколько тяжелых шагов навстречу ему и опускаюсь на переднее сиденье. Это мое сердце, оно подсказывает мне быть ближе к нему. Потому что, несмотря ни на что, только рядом с ним оно так радостно бьется.