Глава 27 · Он · Зона чертовой турбулентности

– Так ты ей не рассказал? – Отец ловит меня на кухне, куда я спускаюсь сварить кофе для Тима, который не может без дозы, и взять газировки остальным. – Ну, рыцарь, ну, даешь!

Не глядя на него, ставлю турку на огонь, поправляю футболку, которая начинает резко давить в шее. Перемещаюсь по кухне без остановки: холодильник, печка, ящики, стол. В общем, делаю вид, что занят, только бы не вступать в диалог. Но отец давит. Одним своим присутствием, взглядом. Еще и усмехается под нос, типа, все со мной понятно, – у меня аллергия на этот звук. Сразу чешутся кулаки. Раздражает.

– Я вас не ждал, вы зачем приехали вообще? – шиплю, отвернувшись.

– Да твоя мать, видимо, пронюхала, что я с Лейлой собрался в Мексику лететь.

– Тебе же вроде бы не нужны были скандалы во время предвыборной кампании? – Мне даже не смешно оттого, какой мой отец идиот. Злюсь еще больше.

– Поэтому мы и здесь. Хотел по-тихому, а твоя мать устроила… короче, пришлось сюда ехать. А ты молодец, хорош, – хвалит меня, как собаку. Сейчас подачку кинет. – Как матч достойно отыграешь, выбирай себе коня. Будет тебе на день рождения презент.

Я стискиваю зубы, только бы не ответить все, что думаю. Как матч отыграю – свободен от долгового рабства буду. Достойно ли – это уже другой вопрос.

– Меня и мой конь устраивает, – говорю, дожидаясь, когда поднимется кофе. Гипнотизирую, чтобы ускорился, но он ни в какую.

Мне от фальшивой отцовской заботы тошно. Эта его попытка в очередной раз всучить тачку – способ рисануться в роли доброго папочки и заиметь очередное средство давления. Потом мне полжизни припоминать будет, что он для меня сделал и как я, сучонок, его не отблагодарил. В топку его вместе с этой машиной, какой бы крутой она ни была. Тем более Тим с Лизой купили мне запчасти, которые нужно заменить на моей старушке. Пусть и без мамы там, скорее всего, не обошлось, так как у Лизы нет своих денег, но ее внимание не раздражает так, как отцовское. Наверное, потому что она не кричит об этом везде и всюду. Кстати, о маме.

– Даня, почему не сказал? Я бы все сделала! – Она появляется на кухне внезапно и с ходу наводит лишнюю суету. – Лиля, ты какой кофе пьешь?

Я резко дергаю головой в сторону двери, как только слышу ее имя. Она стоит в проеме: руки за спину спрятала, ногой ковыряет пол. Улыбается уголками губ, но как-то… испуганно, что ли. Поглядывает на меня с опаской, будто я ее съем. Ну, может, и не без повода – свали отсюда все, точно бы сожрал.

– Даня, Даня! Снимай же скорее!

Хорошо, что мама своей паникой сбивает направление моих мыслей. Плохо, что я хватаю турку с закипевшим кофе без прихватки, а на ней сломана ручка – оторвана деревянная накладка, поэтому она нехило так нагревается. Выругавшись от души, швыряю ее в раковину и даже почти не проливаю кофе. Отодвинув кран в сторону, включаю холодную воду и, подставив под струю пульсирующую ладонь, с облегчением выдыхаю. Быстро осматриваю себя: кожа покраснела, но ничего критичного нет, а Лиля… Лиля рядом. Зрачки по пять копеек, губы распахнуты, будто хочет что-то сказать. Протягивает руку, но тут же отдергивает ее, и это бесит. Бесит, что после ночи вместе ей неловко со мной. Я думал, все наладится. Думал, после того как открылся ей, не придется притворяться снова. Но вот они мы здесь – даже коснуться друг друга не можем. Как будто и не было ничего.

– Может, мазь? Здесь аптечка пустая, от ожогов нет ничего, но я отца пошлю, – суетится мама.

– Все нормально, не надо…

– Ну, тогда хотя бы лед приложи, – настаивает она, а я отмахиваюсь. Волдырей нет, но уберу лед – все равно будет печь. В чем смысл? – И обезболивающее выпей.

Я прикрываю глаза, потому что ненавязчивое внимание мамы по щелчку превращается в гиперопеку.

– И куда это меня собрались посылать? – Еще его здесь не хватало. – Слышал, кто-то тут за языком не следит.

– Хотя бы ты сгинь, – хотел сказать тихо, но, как назло, все смолкают в момент, и послание доходит до адресата.

– Ты рот свой…

– Я не пью кофе! – влезает Лиля, чтобы сыграть роль буфера между нами.

Отец, вспомнив, что мы не одни, мерзко облизывает губы, как жаба, но отступает. Мама продолжает хлопотать, будто ни хрена не произошло. Да-да, видимость идеальной семьи, все дела, никто никому не хочет дать в рожу, все счастливы…

– Но ребята будут. Тиму черный можно? С сахаром. Лизе с обезжиренным молоком, а мне не надо. Не люблю его, – тараторит Лиля на одном дыхании, чтобы заглушить звенящую тишину. Я выключаю кран, сжимаю-разжимаю руку. Нормально, вроде жить буду.

– Тебе, Даня, не предлагаю, – улыбается мама, выставляя чашки на поднос. – Могу заварить чай. Точно зеленый где-то был.

Отвлекает Лилин звонкий смех. Не совсем правдоподобный, но она явно старается.

– Даня вот кофе не пьет, а ко мне в кафе заходил за ним по четвергам. Я же в кафе работаю при университете.

Уверен, мама точно в курсе, но не встреваю.

– Ну, как работаю – подрабатываю: учиться на дизайнера дорого, но… да кому я об этом рассказываю! – Лиля нервничает, посмеивается напряженно, то ли всхлипывая, то ли заикаясь. – Интересно, с чего бы это?

– Да, с чего? – подхватывает отец, которого я когда-то с удовольствием посвятил в подробности четвергов с Лейлой, а Лиля думает, что получила поддержку и шире растягивает губы в улыбке.

– Ах, по четвергам!

Мама стреляет осуждающим взглядом, но понимает лучше меня, что сейчас не время для разборок, и вручает готовый поднос. Правда, Лиля, ссылаясь на мою травму, хватает его первая. Сбегает – не успеваю сообразить, что к чему, и когда шагаю за ней, мама останавливает за локоть:

– Не хочешь ей рассказать? Слухи имеют свойство всплывать в самый неподходящий момент.

– Вы сговорились сегодня с отцом, что ли?

Отец… кстати, где он? Выдернув руку, спешу найти его. Убедиться, что не полезет к Лиле. Он же не настолько урод? Хотя после Лейлы можно ожидать чего угодно. К счастью, я успеваю поймать лишь ускользающий силуэт Лили на лестнице. К глубокому сожалению, отец встает на пути со своим мнением о том, что Лиля хорошенькая, а Лиза выбрала себе в парни дрыща.

– Лиль, стой! – кричу ей вслед, но, перед тем как подняться, заявляю папаше в лицо, что Тим – лучший человек, которого я знаю. – Тебе до него далеко. И не пошел бы ты в жопу, па-па.

Улыбаюсь еще так приторно, что аж скулы сводит, а после несусь через две-три ступени по лестнице, чтобы успеть сказать Лиле, что…

– Слушай, насчет кофе и четвергов… – слегка запыхавшись, начинаю, но тут к нам выбегает Лиза и все портит.

Она забирает поднос, громко рассуждает о чертовых планах на день, вместо того чтобы оставить нас. И только скрывается, к моему облегчению, за дверью, за ней сразу высовывает свой ломаный-переломаный нос Тим.

– Давай потом поговорим. – Лиля то и дело опускает глаза, не в силах выдержать мой взгляд дольше пары секунд. – И извини, что влезла с этим при твоей маме, я…

– Брось, все хорошо, – успокаиваю ее.

Руки так и тянутся обнять, да хотя бы погладить по спине, чтобы выдохнула гребаное напряжение между нами, но… что-то мешает. То ли ее грустный взгляд, поджатые губы, то ли… я думал, что более-менее разбираюсь в девчонках и их настроении, но, кажется, это было до встречи с Лилей Лариной, которая взорвала мне мозг.

Заставляю себя улыбнуться, чтобы не заканчивать разговор вот так, на минорной ноте. Она, кажется, немного оттаивает. Ну, по крайней мере уходит к Лизе без страха в глазах, еще и оборачивается, чтобы подарить мне скромную улыбку. Черт, свалили бы все, так не в тему приехали.

– У вас все нормально?

Я забываю, что Тим еще здесь.

– А почему должно быть нет? – резко реагирую я.

Зато он спокоен, как танк. Знает меня как облупленного. Тушит хладнокровием мой гнев. Я срываюсь без повода не на тех людей и понимаю это. Нам нужно просто нормально поговорить с Лилей – вот и все. Покончить с неопределенностью, потому что ясно как день, что мы охренительно подходим друг другу. Вчерашняя ночь это доказала.

– Лиза поела и сразу добрая стала, может, и тебе стоит? – вроде подкалывает Тим, хотя по лицу, как у него сейчас, и не разберешь, смеется он надо мной или говорит серьезно. – Она реально злее, когда на своих диетах сидит. Хотя они ей и не нужны, но я… она…

Тим начинает заикаться, как только речь заходит о моей сестре. Я никогда не придавал значения. Казалось, он рядом со всеми девушками такой. Я еще гадал, как он с этой Таней умудрился замутить, но там, видимо, общие корни, детство, соседние участки с картошкой.

– А как у вас с Лизой?

Теперь это очевидно – то, что он на нее запал.

– Ну, мы… Я ничего…

– Брось, у тебя все на лбу написано, – смеюсь, потому что смущается, как пятилетка. Еще и трясется, будто собираюсь добавить ему промеж глаз.

– Да по тебе тоже заметно, бро.

И я угорел бы с его этих «друг», «брат» всегда не к месту, если бы не подвис на смысле слов. Только, если все понятно и очевидно, почему Лиля так странно себя ведет?

– Знаешь же, что будет, если обидишь Лизу? – перевожу стрелки, чтобы не закапываться глубже.

Не люблю, когда Тим такой сообразительный и смекающий. Его область знаний – это компьютеры и алгоритмы, вот пусть там дальше и рулит.

– Да я лучше сдохну!

Как экспрессивно. Улыбаюсь ему, потому что верю – он искренен в этом порыве. С большей вероятностью Лиза сама его грохнет, если Тим накосячит. Но мне же нужно было отыграть роль старшего брата.

– Не пори чушь, – смеюсь я.

Тим мычит в ответ, запрокинув голову. Долго молчит, пытаясь совладать с эмоциями, чтобы не заржать, – он говорил, ему больно очень. А я уже никуда не спешу, по-прежнему напряжен из-за Лили. Потому что все, что касается нее, постоянно идет через задницу, как бы сильно я ни старался. Уже боюсь лишний раз дышать, чтобы не испортить еще что-нибудь.

– Я ее, наверное, с первого взгляда люблю, – говорит Тим каким-то не своим голосом.

По-моему, он и сам в шоке от собственных слов. Смотрит куда-то сквозь меня, а я хорошо понимаю его состояние. Я примерно то же самое недавно осознал, и это привело меня в не меньший ступор. Пришлось принять факт, что пусть я и не влюбился в Лилю Ларину с первого взгляда, но думать с тех самых пор, как встретил ее за стойкой в кофейне, ни о ком другом больше не могу.

Хотелось бы мне списать все на любовное зелье или какую-нибудь подобную чушь, но я вообще никогда не пил раф, который брал для Лейлы. Не люблю привкус кофе, он забивает рецепторы на несколько часов. Глотнул в первый раз, когда пролил на себя. Ну, точнее, как глотнул… попытался, а заинтересовала Лиля меня гораздо раньше. Я и зашел в ту кофейню в начале учебного года потому, что увидел через витрину, как девочка-ангел с психом швыряется тряпками и бумажными стаканчиками. Утыкается лбом в барную стойку. А потом заходит клиент, и она, быстро убрав все, как ни в чем не бывало обслуживает его с самой искренней улыбкой, какую только встречал.

Красивые светлые волосы, затянутые в хвост, лицо сердечком, яркие губы… Лиля, чье имя я запомнил, едва взглянув на бейджик, была похожа на ангела и порочную стерву одновременно. И непонятно было, перед тобой Дева Мария во плоти или исчадие ада в наивном обличии. Ее глаза горели, она ощущалась как глоток воздуха с первого взгляда – вот что это было. Второй раз я зашел в кафе под предлогом, что опаздывал к Лейле и мне не с руки было ехать куда-то еще. На третий понял, что это уже вошло в привычку, и больше не отрицал.

Я приходил к Лилии Лариной за стабильностью, пока меня по жизни трясло, как в зоне чертовой турбулентности. Мне нравилось наблюдать исподтишка за ее отточенными до автоматизма движениями, когда она делала кофе, морщила миниатюрный носик, а потом выдавала мне стакан с белозубой приветливой улыбкой. Всегда. Что бы ни происходило вокруг. Казалось, даже если ад замерзнет и земля разверзнется, она не изменит себе и так же улыбнется, протягивая раф. На это было слишком легко подсесть. И я приходил за дозой каждый четверг.

Нет, я убедил себя, что мне нравится кафе, интерьер, что место рядом с универом и я просто экономлю время. Но затем Лиля решала переделать напиток, потому что сливки недостаточно взбились и он отличается от ее идеального стандарта ванильного рафа, а я подсаживался еще больше. Рядом с ней возникало странное и необъяснимое желание защитить ее, отгородить от дерьма вокруг. Может, поэтому я слишком остро отреагировал, когда мама приплела ее в истории с Лизой и Савельевым. Получилось, что из-за того, что я защитил сестру, а мама бездействовала, Лиля могла остаться ни с чем. И я был чертовски зол.

Хотел бы я, чтобы мне было плевать, но мне не было. Хотел бы перестать думать о том, что из-за меня она все потеряет, но не мог. Тогда в кафе я пришел извиниться, облегчить душу. Так я думал – что это тупое чувство вины, которое разъедает изнутри. Но она уделала меня снова. Ее судьба не давала мне покоя, я хреново спал. Вспоминал, как она рисует в подсобке и клеит под стойкой всякую ерунду из картона, как и Лиза, и как она отпрашивалась с работы, потому что сестра заболела, – в один из дней подслушал разговор. Поэтому согласился на бред с конкурсом. Поэтому оплатил ее учебу на несколько месяцев вперед и терпел от мамы бесконечные расспросы. Поэтому сорвался и помчал к отцу, когда увидел другую сторону ее жизни: полуразваленную, в трещинах, с запахом сырости и горелой проводки.

Никогда не думал, что приду к нему за помощью и мне будет все равно, что он подумает обо мне. Плевать, что я не разговаривал с ним нормально несколько лет, – я был готов на все, потому что все было для нее и ради нее. Потому что Лиля слишком много взвалила на хрупкие плечи. Потому что была обязана не сдаваться. Потому что не должна была растерять свой огонь. Свою настойчивость и упертость, с которыми я столкнулся лично. Я и дальше хотел чувствовать ее силу, слышать дерзости, слетающие с языка, видеть задранный к небу подбородок и этот убийственный взгляд. Я знал, что сделаю все, что от меня зависит, если это поможет, – так я отцу и сказал, чем он, конечно, воспользовался.

Отец был знаком со многими в городе, а я знал о том, что он с началом предвыборной кампании заручился поддержкой интересных людей, среди которых были и те, кто не совсем ладил с законом. Я знал, что у моей просьбы будет довольно высокая цена, но, не раздумывая, согласился, потому что на другой чаше весов была ее судьба. И если бы в итоге я остался лишь сторонним наблюдателем, это все равно стоило бы того. Просто потому что. Вот с этой самой мысли в голове я и понял, что пропал. Полностью. В ней. В Лиле.

Меня тянуло к девчонке. Все время. Только коснусь – и хотелось трогать ее всю. Только вдохну запах чертовых цветов, которые никогда не любил, – и хотелось высосать из нее всю душу. Желания росли не с каждым днем, а с каждым часом, и мне приходилось прикладывать все силы, чтобы держать себя в руках. В день ее ночевки у нас в квартире для меня все закончилось контрастным душем. Дважды. А когда мы столкнулись с ней утром на кухне, я едва не стал умолять ее не останавливаться – продолжать касаться и трогать меня, как делала она, смахивая воду. Лишь мысль о том, что я должен ехать помогать отцу, сумела меня притормозить. Помогать ему ради нее. Ради денег, которые он мне одолжил для оплаты ее учебы, потому что все мои были в обороте «Неуча». Поэтому я каждый раз отступал и шел выполнять обязанности идеального сына. Все это было важнее меня и моих желаний.

Вот только скрывать то, что я чувствовал, с каждой новой встречей становилось труднее. Почти невыносимо. Я хотел ее. Хотел себе. С ней. Для нее. Да все что угодно. Как угодно. Она стала догадываться – я видел это по ее взгляду в тот день, когда уезжал от нее в стельку пьяный. Я слишком много помнил из того дня. Чертовски боялся ее спугнуть, но тогда у меня появилась надежда. Она обняла меня так… Она не играла на публику. Искренне. И было в этих объятиях что-то… не знаю, необъяснимое и особенное. Непривычное, теплое. Наверное, даже бесстрашное. Она обнимала меня не потому, что надо, а потому, что чувствовала так, а я в ответ хотел подарить ей целый мир. Только бы согласилась.

Я помог реализовать идею Лизы с платьем, едва услышал о ней, но не потому, что я такой хороший, как решила моя сестра. Я думал лишь о себе и чертовски желал увидеть Лилю в нем. И когда она пришла нарядная на бал… да, это того стоило. Любых денег. Мы танцевали, а я думал лишь о том, что мне давно не было так хорошо. Я ощущал себя свободным. Чувствовал взаимность, видел ответ в ее глазах. Знал, что достаточно настоять, подтолкнуть – и Лиля поддастся: в ней зрело желание. От активных действий меня удерживал большой страх – я не хотел, чтобы она пожалела. Ни на миг. Нужно было, чтобы она дошла до всего сама, – в этом был смысл. Я хоть в чем-то в этой гребаной жизни увидел смысл.

И я ждал. Хотел ее, но это желание было глубже и острее, чем все, что я испытывал раньше. Потому что у меня был секс. Хороший секс. Были красивые девушки. Но ни от одной из них я не хотел всего и сразу: ее улыбку, время, внимание, душу. С Лилей я хотел занимать все ее мысли. Может, и глупо, но страстно желал, чтобы все улыбки предназначались только мне. Я хотел всю ее: чтобы она смеялась над моими шутками, ругала мои любимые фильмы, ставила сопливую музыку день и ночь напролет только бы на моей магнитоле. Хотел дышать ею и вдыхать в нее жизнь. Хотел целовать и забываться в ее поцелуях. Хотел стать ее первым… и последним. Казалось, человек не может чувствовать столько всего сразу, но вот он я. Влюбился в нее. Не знаю, когда и как это вышло, но, уверен, никто больше во всем мире не сможет ее так полюбить. И вчерашняя ночь была тому доказательством, гребаным даром свыше, только… что, черт возьми, происходит сейчас?

Я в полном раздрае захожу в комнату, и Лиля вздрагивает от одного моего голоса, хотя я обращаюсь не к ней, а к Лизе. Что я сделал не так? Где допустил ошибку? Я не виноват в непредвиденных обстоятельствах – я не звал родителей, не отключал электричество. Да блин! Зря я вообще притащил ее в этот чертов дом. Но что сделано, то сделано. Как результат, между нами растет это неприятное липкое напряжение, а мне начинает казаться, что впереди пустота. Ничего нет. Потому что я сделал, что мог. И если ей этого недостаточно, то я не уверен, что сумею дать больше.

Через пару часов мы собираемся прогуляться все вместе. Погода шепчет: солнце, легкий морозец, снег… еще и лепится. Несильно, но все же. Лиля вроде бы немного отходит от коматоза и обещает накормить меня тем самым снегом, а я радуюсь даже этим угрозам, потому что она говорит со мной. Они с Лизой, укутавшись в несколько дополнительных слоев одежды, какую отыскивают в гардеробе, уже выходят из дома, а я возвращаюсь на минуту, чтобы умыкнуть новую порцию сосисок для Ричи. Он с лаем носится по двору, терроризируя мамину Фифу, – заслужил. И я уже лезу в холодильник, когда в руке вибрирует телефон – на почту упало новое письмо. О! От очень интересующего меня адресанта.

Пробегаюсь по диагонали страницы, но суть уловить не могу. Чего? Возвращаюсь к началу и теперь вчитываюсь в текст на английском уже вдумчивее. Догадки одна лучше другой лезут в голову, но я настырно просматриваю письмо в третий раз, чтобы точно знать: я все правильно понял. Сжимаю кулаки, тяжело сглатываю гневный порыв, чтобы с ходу не начать крушить все. Дышу-дышу-дышу. Только через минуту покидаю кухню, иду и…

Я застаю родителей в зале – сидят по разные стороны дивана в телефонах. Идеальная семья в деле: он переписывается со своими малолетними телками, она, как всегда, в работе.

– Пап, – начинаю специально преувеличенно любезным тоном, чтобы он среагировал. И все рассчитываю верно: через мгновение на меня смотрят две пары удивленных глаз. – Пап, помнишь, мы говорили о Канаде?

Ну, точнее я говорил, а ты едва не ржал надо мной, потому что все знал.

– Ты вроде бы что-то хотел сказать, но пришла мама и… В общем, не знаешь, почему меня не приняли в прошлый раз?

Ну же, скажи это вслух! Хотя бы сейчас будь мужиком!

– Не знаешь, да? – Смотрю только на него, и от меня не ускользает то, как он слегка щурит глаза и кривит губы, сдерживая усмешку. – Я тут недавно отправил письмо в тот же колледж.

– Ты собрался в Канаду? Бросишь нас всех? И девчонку свою? – слышу перепуганный голос мамы, но не отвожу глаз от папочки.

Оборачиваюсь лишь на хлопок двери, который раздается за спиной, но в коридоре никого не вижу. Стискиваю зубы, перевожу взгляд на отца.

– У нее есть имя. Ее зовут Лиля, – комментирую. – На самом деле я хотел всего лишь уточнить детали для поступления. Узнать, что изменилось с прошлого раза, взвесить все против и за. Лиля вдохновила меня снова задуматься над тем, чем я действительно хочу заниматься по жизни. И нет, я не рассчитывал, что поступлю в ближайшие несколько лет. Я не в лучшей форме, а учиться за границей без какой-либо поддержки – это дорого, знаете ли.

Без Лили я бы никуда не поехал.

– Но не суть. Интересно, что я довольно быстро получил ответ из Канады. В отличие от прошлого раза. И знаете, мне написали… нет, лучше зачитаю, так будет достовернее. – Я открываю почту и перевожу предложение из письма: – «Мы с удовольствием примем вашу заявку для будущего онлайн-собеседования, если вы обновите портфолио и тест…» Ну, короче, английский мне нужно пересдать, а это ерунда. Зато рекомендательные письма и многие другие документы повторно присылать не придется, потому что они имеются. – Опускаю взгляд и зачитываю текст снова: – «В базе ранее одобренных заявок на поступление в колледж». М-м-м… Одобренных. Странно, да?

Смеюсь, как будто это меня и правда рассмешило.

– Я еще думал, почему мне тогда не пришло письмо с отказом, но решил… В общем, время не лучшее было, решил, что я неудачник, недостойный будущего, которое себе придумал.

Меня разрывает изнутри. Взрывает. Кажется, я никогда не был так зол и раздосадован одновременно. Хочу понять, за что со мной так! Что я сделал? Хочу увидеть хотя бы каплю сожаления, но…

– Ты же понимаешь, что это значит, пап? Да, ты давно знал или догадался, – не знаю, что там у вас за отношения, мне никогда не понять. – Перевожу взгляд на маму и вижу страх в ее широко распахнутых глазах. – Я дни и ночи проводил у твоей койки в больнице. Я забил на свою жизнь, потому что твоя была важнее. На тот момент. И мы сделали это. Вылезли из дерьма. Вместе. А ты… Ты же знала, что я ждал ответ! Я же все свободное время работал у тебя в палате. И дома монтировал видео в твоей спальне, пока ты лежала в отключке! Постоянно вырубался в том неудобном кресле!

– Не кричи на мать, – лезет отец, но не так уж и настаивает, а я его полностью игнорирую.

– У тебя был доступ к моему компьютеру. И почте. Да, мам?

– Даня…

– Что Даня? Что опять Даня? – Это не я ору так, что у самого закладывает уши. Это само. Изнутри. Потому что вся жизнь с ног на голову. Потому что больше нет черного и белого. Все размыто, все серое. – Ты все решила за меня, да? Гребаная вершительница судеб.

Но нет, она не срывается, как я думал. Даже слезам не позволяет вырваться наружу. Садится ровнее, выпрямляет спину. Складывает на коленях руки и говорит со мной как декан, а не как моя мать.

– Ты должен понять: тогда я не отвечала за свои действия. Я думала… думала, что могу умереть, а ты… Пришла эта заявка, ты спал и… Ты был рядом со мной. Ты был важен для меня…

– Если бы я был для тебя важен, ты бы так со мной не поступила! Ты знала, как я об этом мечтал! Если бы я был важен для тебя, ты бы дала мне самому выбрать!

– Я боялась тебя потерять, я не думала…

– Неправда! – кричу в ответ, а отец только усмехается, скрестив руки на груди и почти равнодушно наблюдая за разворачивающимся концом света, будто смотрит очередной фильм-катастрофу по телику. – Ты всегда думаешь только о себе!

Наконец я говорю об этом вслух, не боясь задеть ее чувства.

– Я нужен был тебе как часть твоей идеальной семьи! Картинка, да?

– Нет…

– И ты боялась остаться одна, а не меня потерять. Тогда ведь и притворяться будет не перед кем, да? Это эгоизм в чистом виде. Ты боялась остаться одна, потому что сама никого не любишь. Тебе самой не нужен никто! И ты врала мне все это время в лицо. Ты… ты хуже него! – Тычу пальцем в сторону отца, которого все сильнее забавляет происходящее. – Он хотя бы не притворялся хорошим.

Эти слова слегка пробивают ее броню – одна слеза все же скатывается по щеке. А мне хочется выжать больше. Все их. Чтобы хотя бы раз перестала притворяться.

– Я помогла твоей Лиле. Я говорила с жюри, – резко меняет тему. – Не со всеми, конечно, но большинство за вас и… – Это отчаянный козырь в ее рукаве. Последний, кажется.

– Если бы ты вступилась за Лизу и публично выгнала Савельева в самом начале, Лиле бы и не пришлось помогать.

Правда, есть вариант, что тогда бы мы не сблизились и не случилось вчерашней ночи, но я не хочу сейчас думать об этом.

– А что там с Лизой? – интересуется отец, но не то чтобы очень сильно.

– Даня…

– Нет, – прерываю я маму, что бы там она ни хотела сказать. Плевать.

Быстро поднимаюсь в спальню, хватаю вещи, что попадаются под руку: телефон, портрет, Лилин рюкзак. Не видя ничего перед собой, будто красная пелена на глазах, спускаюсь обратно. Подхожу к входной двери, но… Стопарю себя, так как слышу в открытое для проветривания окно голос Лизы, которая успокаивает Лилю:

– Все будет хорошо, это точно. Ты зря так.

– Не знаю, – отвечает ей Ларина. – Я не уверена, что у нас что-то получится. Мы с Даней… мне кажется, мы не созданы для такого.

Какого «такого», я уже не пытаюсь гадать. Мозг всмятку, сердце напополам. На хрен все. Услышав, что их голоса отдаляются, а потом и вовсе смолкают, я, почти не контролируя себя, вылетаю из дома. Приближаюсь к тачке, не глядя по сторонам. Ричи, увидев меня, бежит навстречу, прыгает вокруг, облизывает пальцы, а я, сволочь, забыл, что хотел сосисок ему притащить. Смотрю на его длинное порванное ухо, что свисает, как у спаниелей, и вижу себя.

– Да, друг, потрепали тебя. – Глажу по загривку, думая о том, что его тоже предали и бросили. Его близкие, его семья. Он тоже оказался никому не нужен. Недостоин их любви. Недостаточно хорош для них всех. Может, потому что не дотянул до породистой морды. Да и хрен с ним. – Пойдем со мной.

Я открываю ворота, затем багажник, чтобы кинуть туда вещи. После заднюю дверь – Ричи со спокойной совестью забирается в салон тачки. Сам сажусь за руль, завожу машину и… взять бы да уехать, не видеть никого больше. Хотя бы раз побыть козлом, поставить себя выше других, не думая ни о чем. Я сжимаю пальцами руль до побелевших костяшек. А потом поднимаю взгляд и вижу, как из-за угла возвращаются Лиза с Лилей. Обе в снегу. Радостные, улыбаются, отряхивая шапки друг другу. И Тим несется за ними, продолжая закидывать снежками. Как раз в этот момент они все дружно смотрят в мою сторону, а я… я со всей чертовой силы бью несколько раз по рулю и опускаю окно.

– Лиля, ты едешь? – кричу, а Ричи мне подвывает.

Лиля не понимает, что происходит, мнется на месте, что-то шепчет Лизе и пожимает плечами.

– Едешь или нет?

Это последний раз, больше не буду уговаривать.

– Я… да! А вещи…

– Я все забрал, садись. Вы тоже, если хотите свалить, – предлагаю Тиму и Лизе.

Они переговариваются, а после друг машет мне рукой:

– Не, езжайте. Мы сами разберемся. Электричка каждые два часа ходит.

– Как хотите, – уже тише шепчу я, наблюдая за приближением Лариной. – Ворота за нами закройте.

Она садится, поглядывает в мою сторону и вздрагивает, когда Ричи лезет облизать ей лицо. От ее улыбки снова бомбит, но я отвлекаю себя, на газу сдавая назад и со злостью раскидывая колесами во все стороны снег. Больше ничего не говорю, потому что все сказал. Что Лиле еще надо, не знаю. И только проезжая дом хозяев Ричи, лезу в бардачок, чтобы взять листок с ручкой и написать записку с номером телефона – если захотят, найдут его. Вставляю ее в дверь, возвращаюсь, сажусь за руль и ухожу глубоко в себя. Просто на хрен всё.