12. Ревнивый дурак

Михаил

Брат.

Это её брат…

Тот, который любит безусловно. Защищает. Всегда — на её стороне.

Не «муж», не «парень» — а семья. Кровь. Опора.

Всё вдруг становится предельно ясно — будто кто-то выключил туман в голове и включил свет.

Испуг девушки в дверях. Не от меня — от ситуации.

Его ярость — отчаянная. Обещание убить.

Её попытки достучаться до меня в кабинете — не оправдывалась, не врала. Просто хотела, чтобы я послушал.

Её «я не уйду» — не каприз. Это было: «Посмотри на меня. Увидь меня. Не отталкивай».

Её пощёчина — не от злобы. От боли. Потому что я не дал ей слова сказать. Не дал шанса.

А потом… я сказал то, чего нельзя прощать.

«Ты такая же, как все».

Как будто она предала. Обманула.

А она просто стояла передо мной — с открытыми глазами, с дрожью в голосе, с готовностью всё объяснить…

И я ударил её... Словом.

А я... Не поверил. Оттолкнул.

И она ушла… не потому что хотела, а потому что я оставил ей только один выход.

— Давай, Миха, соберись, — бормочу себе под нос, протирая лицо ладонью. — Нужно разруливать…

Но как разруливать, когда ты сам — авария?

Морда опухла: веки тяжёлые, щёки горят, будто после драки. Глаза — сухие, как пустыня. Ни слёз, ни влаги — только песок под веками.

Сушняк — настоящий, зверский. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Тело требует воды, но душа требует другого — чтобы вернуть время назад.

Но времени нет. Только похмелье, разгром в кабинете — и та самая пощёчина, что звучит в голове громче любого звонка.

Набираю её номер.

Гудки. Долгие, пустые.

Не берёт.

Пишу сообщение.

«Соня, давай поговорим.»

Сообщение не доходит.

Заблокировала.

Заслужил...

Выхожу из кабинета, иду к Анне. Она как раз выходит из своего — с кофе в руках, бровь приподнята, взгляд — спокойный, но колючий.

— Проспались? — спрашивает с порога.

— Что я тут вчера устроил?

— Ой, чего только не было… В кабинет можно уборщицу отправить?

— Давай.

— Что-что… Буянили, бутылку выпили, вторую я запретила давать — охранник доложил.

Вы всех поувольняли за это — я назад приняла. Поэтому мы без потерь, — усмехается.

— Охранника в «Луну» за пледом отправили.

И вот с этим пледом в обнимку — отрубились.

Это если кратко.

— Понял. Достаточно. Спасибо.

— Как там в «Луне» дела? Разобрались?

— Да. Документы собрали. Можно вызывать ментов.

— Вызывай. Пусть занимаются… Воровать — не хорошо.

Молчу секунду. Смотрю в пол, потом поднимаю глаза.

— Анна Геннадьевна… Я ещё вчера накосячил. Сильно. Нужно исправлять.

Ты меня прикроешь, если что? Больше всего переживаю за «Луну» — там, возможно, понадобишься.

Она смотрит на меня долго. Не с осуждением. С пониманием.

— Прикрою.

Езжайте уже мириться со своей девушкой.

— Так очевидно?

— А то. Любовь — она такая.

Я киваю. Горло сжимает.

— Спасибо, Анна Геннадьевна.

Еду домой. Нужно привести себя в порядок — выгляжу отвратительно.

Душ. Холодный. Чтобы привести мысли в порядок — хотя они и так ясны, как стекло.

Свежая одежда. Чёрные джинсы и водолазка.

Кружка кофе. Глотаю залпом, не чувствуя вкуса.

Мчу к Соне.

Надеюсь, ещё не ушла.

Но чую — не захочет разговаривать. Ни сейчас, ни потом. Я сказал то, чего не отменить.

По пути звоню в сервис:

— Машину ещё не забрала?

— Нет, Михаил Александрович.

— Хорошо. Наберите, когда приедет забирать. На всякий случай… если разминёмся.

Буду ждать её.

Под дверью. Под окнами.

Не уйду.

Приезжаю к дому Сони до обеда.

Звоню в домофон — молчание.

Набираю соседей — тоже тишина.

Подъезд открывает какая-то бабулька с сумкой, я киваю, захожу.

Стучусь в дверь — сначала тихо, потом чуть громче.

Тишина.

Жду.

Через несколько минут из соседней квартиры выходит женщина — лет под шестьдесят, в домашнем халате, с осторожным, но вежливым взглядом.

— Здравствуйте, а вы к кому?

— Я к Соне. Но она, похоже, не дома.

— Так она утром с сумкой уехала.

— Уехала?

— Ну да. На машине. Её забрали.

— Белая большая машина?

— Да, вроде… Брат её, кажется.

Брат.

Даже соседка знает, что он — брат.

— Понял. Спасибо…

Выхожу.

Сажусь в машину.

С вещами уехала.

К нему — перекантоваться? От меня подальше? Или к родным?

Сегодня же Рождество…

Руки потряхивает. Не от усталости — от бессилия.

Звоню Славе.

Должен ему теперь, как земля колхозу.

— Слав, по-братски… ещё помоги.

Нужен адрес Громова Вадима. И если получится — его родителей.

— Мих, тебе зачем?

— Извиниться нужно. Очень, Слав. Очень нужно. Помоги, пожалуйста.

Он молчит секунду — сомневается.

— Ладно. Скину. Жди.

— Спасибо.

— Только держи себя в руках, Мих.

Кладу трубку.

Смотрю на дом Сони.

Её тут нет.

Теперь нужно ещё найти, где она есть.

Получаю адрес Вадима. Родителей ещё нет.

Еду туда, сердце колотится где-то в горле. Дом — обычная многоэтажка, тихий, чужой. Звоню в домофон. Тишина. Поднимаюсь на этаж, стучу, глухо, тихо. Никого нет.

Уехали.

Сажусь в машину. Завожу мотор и сразу глушу. Чувствую, как лобная кость норовит врезаться в руль — не от злости, а от бессилия. От этого ужасного ощущения, что всё, что я натворил, теперь стало стеной между нами, и я не знаю, как её разрушить.

Звоню Соне ещё раз. Гудки.

Листаю интернет, как последний отчаявшийся. И нахожу — да, вероятно, в чёрном списке. Ни звонков, ни сообщений. Полный цифровой разрыв.

«Класс», — шепчу, глядя в лобовое стекло, где мелькают чужие окна, чужие жизни.

Смотрю её страницу Вконтакте. Была онлайн три дня назад. Давно, не факт что зайдет сегодня.

А мне нужно сейчас. Я и так вчерашний день упустил.

Ищу в интернете способы достучаться.

Позвонить с чужого номера? Нужно ехать за сим картой. Но заблокирует — и справедливо.

А что, если… перевод? С комментарием?

Если у неё включены уведомления от банка — может, хоть так.

Перевожу десять тысяч. Пишу:

Соня, я виноват, нам очень нужно поговорить. По-взрослому. Дай последний шанс. Пожалуйста.

Жду. Тишина.

Тридцать минут.

Деньги возвращаются. Без комментария.

Хорошо. Попробую иначе.

Сто тысяч. Коротко:

Пожалуйста.

Десять минут — и они тоже возвращаются. Тишина.

Тогда — миллион.

Я сделал тебе больно. Хочу извиниться. Давай поговорим.

При переводе списывается комиссия. Мне всё равно.

Но приходит не возврат денег, а сообщение — сухое, официальное:

Михаил Александрович, вы сдурели? За переводы таких сумм взимается комиссия.

Ещё раз переведёте — пущу всё на благотворительность.

Михаил Александрович.

Не «Миша». Не «Михаил».

По отчеству. На «вы».

Это ещё хуже.

Пытаюсь набрать — сообщение не уходит. И деньги возвращаются.

У меня лимит на переводы — два миллиона.

Хорошо. Тогда я их потрачу на переписку.

Отправляю ещё сто тысяч:

Сонь, сдурел. Когда понял, что натворил… Не могу без тебя. Трать.

Через десять минут — один рубль в ответ.

Михаил Александрович, спасибо за взнос в фонд помощи детям, борющимся с онкологией.

Помощь детям. Я не против. Не жалко.

Но это не ответ. Это стена.

Ещё сто:

Я готов выслушать всё, что ты обо мне думаешь. Извиниться, лично. Только дай шанс.

Спасибо за взнос в фонд помощи пожилым людям.

Ещё сто:

Сонь, я не отступлюсь. Нам нужно поговорить.

Спасибо за взнос в приют для кошек и собак.

Ещё сто:

Как только получу адрес твоих родителей — приеду.

Сразу вся сумма назад:

Только посмейте.

Ещё сто:

Сонь, я без тебя не могу.

Деньги возвращаются мгновенно. Без слов.

Ещё попытка:

А знаешь, почему так больно, Сонь? Потому что это всё — настоящее. И я не хочу это потерять.

На этот раз деньги не возвращаются.

И сообщения нет. Я так же в черном списке.

Славка молчит.

Я захожу на её страницу. Листаю фотки. Она — вся в свету, в улыбках, в живых деталях. Красивая, живая, настоящая.

Не могу ее отпустить.

Остановливаюсь на фото с пионами.

Любимые цветы, — подписала она.

В груди сжимается что-то острое, нежное, просится наружу.

Нахожу цветочный магазин, где ещё остались пионы. Звоню. Бронирую всё — все, что есть. Перевожу деньги. Говорю, что заберу позже.

Но куда везти?

Адреса нет.

Всё внутри рвётся — к ней.

Звоню Славке сам. Не берёт.

Засада.

И я сижу в машине, с пустым экраном телефона, с миллионом непроизнесённых слов и с одним-единственным желанием-увидеть ее.

И понимаю: если не добьюсь встречи — потеряю её навсегда.

Проходит ещё час.

Меня выворачивает изнутри — не метафора, а физически. Ладони потные, в груди — как будто кто-то сжал сердце в кулаке и не отпускает. Я не ел, не думал ни о чём, кроме неё. Это не тревога. Это ломка.

И тут звонок. Славка.

— Мих, — голос у него усталый, почти шёпот, — я могу работы лишиться… Поэтому, блядь, прошу тебя — не чуди. Адрес сейчас скину.

— Спасибо, Слав.

Приходит сообщение. Поселок за городом. Улица Берёзовая, 5. Полтора часа в пути.

Подруливаю к цветочному по дороге. Забираю свой заказ. Салон момениально наполняется их запахом.

По инерции перевожу ещё сто тысяч.

Соня, буду на Берёзовой, 5 — через час.

Секунды. Потом — ответ:

Михаил Александрович, у меня лимиты вышли. Деньги верну позже.

Разговаривать нам не о чем. Станет только хуже. Поэтому — не надо.

Звоню. Не берёт.

Нагибаюсь к микрофону, голос ломается:

— Сонь… пожалуйста. Пять минут. Скажи всё в глаза — и я уеду. Честно. Обещаю.

Голосовое доходит. Но не прослушано.

Пишу то же самое текстом.

«Прочитано».

И тут — входящий видеовызов.

Резко торможу, съезжаю на обочину. Включаю камеру.

Она на экране.

Глаза — грустные, глубокие, без огня. Того огня, что заставлял моё сердце биться в два раза быстрее. Взгляд — потухший. И от этого хуже всего.

Я её сломал.

— Михаил Александрович, — говорит она тихо, — не нужно ехать семьдесят километров. Можно и так в глаза посмотреть.

— Не приезжайте. Нам не о чем разговаривать.

— Вы… правильно тогда сказали, — выдавливает она. — Я не буду подстраиваться. Мне не нравится… то, что происходит. Мне не нравится, как я себя чувствую во всём этом. И я так не хочу. Видимо, предчувствие было верным. Мы слишком разные. Ничего не выйдет.

— Сонь… можно я тоже скажу? Пожалуйста?

Она молчит секунду. Потом — чуть слышно:

— Говорите.

Голос её дрожит. От усилия — удержать себя.

— Я дурак. Опять. Ревнивый. Но ты не представляешь… как это — видеть разъярённого мужика, который готов убивать за тебя и при этом пытается соображать логично. Всё в его поведении кричало: она моя. Всё, Сонь.

Я не знал про парковку. Не знал, что они видели. Не знал, кто он. Что я тогда мог подумать?

— Я сделал тебе больно. Сказал слова со злости. Но я так не считаю. Ты — другая. Я тебя выбрал потому что ты другая. Я готов извиняться, просить прощения, вымаливать, если потребуется...

— Но и мне было больно, Сонь.

Знаешь, почему так долго разбирался?

Потому что вчера напился. С горя. Хотя я же не пью. Напился, как пацан, пытался заглушить эту пустоту внутри. Разнёс кабинет в хлам.

И знаешь, как успокоился?

Послал человека за твоим пледом в "Луну".

Уткнулся в него, как идиот, и отрубился.

Потому что, как бы больно ни было — я хотел чувствовать тебя рядом. Хоть запах.

— Сонь… это не просто симпатия. Это больше. И я не хочу это потерять.

Дай нам шанс. Пожалуйста.

Камера погасла. Она выключила её, пока я говорил.

— Сонь?..

Тишина. Микрофон тоже отключён.

— Сонь… ты же тоже это чувствуешь.

— Я готов для тебя меняться. Скажи — что сделать?

Молчание. Потом — тихий вдох. И чуть слышное:

— Я не выйду. Я не хочу, чтобы родные знали. Вадим тут… всё может плохо кончиться.

— Сонь… я всё равно приеду. Подумай пока. Поговорим спокойно.

— Только… не блокируй меня. А то наше знакомство с семьёй случится раньше, чем тебе сейчас бы хотелось. И совсем не так, как должно быть.

Долгая пауза.

Потом — еле слышно:

— Хорошо…

И она кладёт трубку.