16. Будни охранника

Михаил

День с Соней и Данькой вышел как глоток чистого воздуха — такого, что входит в лёгкие и оставляет за собой лёгкость.

Нет, даже не глоток. Как будто я впервые за долгое время вернулся в детство — не в смысле глупостей, а в том самом: когда мир прост, радость — настоящая, а счастье не требует оправданий.

Катались с горки, как дети.

Она сидела у меня на коленях, спиной ко мне, и я обхватывал её за талию — не слишком крепко, но так, чтобы чувствовать каждый её вдох сквозь куртку. А потом — вниз. В этот безумный, свистящий в ушах полёт. Ветер хлестал по щекам, она смеялась — звонко, без стеснения — и на секунду мне показалось, что весь мир замер: деревья перестали шевелиться, птицы — петь, даже время — дышать. Остались только мы, сани и белая бесконечность под нами.

Потом — машина. Я заранее позаботился: термос с чаем (с лимоном и мёдом), бутерброды — ветчина, сыр, огурец, всё нарезано ровно, без фанатизма, но аккуратно. Готовил сам.

Она села, сняла перчатки и шапку, улыбнулась — и вдруг стало тепло, хотя машина еще не прогрелась.

Потом — снеговик. Кривоватый, но симпатичный. Даня возился с ним до самого конца: подправлял нос-морковку, тыкал пуговицы.

Соня попросила — пока не светиться перед её семьёй.

Я не обиделся. Наоборот — понял. То, что между нами, ещё хрупкое. Как первый лёд на пруду: кажется прочным, но стоит шагнуть слишком уверенно — и всё треснет. А она хочет, чтобы это выдержало. Чтобы стало настоящим.

Мне бы уже познакомиться — по-взрослому, серьёзно. Поговорить с ее братом, извиниться, объяснить, показать: я не мимоходом. Я — надолго.

Но она не готова. И я не настаиваю. Потому что отношения — это не штурм крепости. Это когда ты стоишь у ворот и ждёшь. Не ломая, не требуя. Просто — ждёшь, пока тебе откроют. Добровольно.

Даня — сын Саши. Классный пацан. Смышлёный. Смотрит прямо, говорит чётко, и в его глазах — доверие, которое не купишь ни сладостями, ни игрушками. Только искренностью.

Мы сразу нашли общий язык. Просто пожали руки — как два мужика — и пошли кататься. Он принял меня сразу. А это, между прочим, редкость в любом возрасте.

Соня с ним — как родные. Она обнимает его, поправляет шапку, подтягивает шарф, наклоняется, чтобы проверить — сухие ли носки. Движения лёгкие, но точные — каждое словно говорит: «Ты в безопасности».

И когда она смотрит на него, в её глазах — столько нежности, сколько другие не показывают даже любимым. Она умеет любить по-настоящему. Глубоко. Без остатка.

И я думаю: если она так заботится о чужом ребёнке — что будет, когда однажды рядом окажется её собственный?

Мысль проносится тихо, почти исподволь. Но внутри что-то сжимается. Не в груди — глубже. Там, где живут самые старые мечты, те, о которых давно перестал говорить даже себе.

Что будет, если это будет наш ребёнок?

Если она будет так же наклоняться, чтобы поправить ему шапочку? Так же — без единого слова — проводить ладонью по спине, проверяя, не промокла ли куртка? Так же смотреть на него, как смотрит сейчас на Даню — с той бездонной нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание и замирает кровь в венах?

Я чувствую сердцем — и каждой клеткой — что хочу быть частью этого. С ней, вместе. До дрожи в руках и кома в горле.

Хочу.

Оставлять её — отдельный вид издевательства. Но она дома, с семьёй, где уют, тепло и забота.

Уезжаю ближе к вечеру.

Зарядился, как батарейка на полную — готов поработать, поэтому еду в Луну. А там, как раз, полным ходом идут разборки: Ирина оставила после себя целый клубок последствий.

Настя, вроде, справляется.

Если что-то не получается — первым делом звонит Анне. И они… прям сработались. Как единый механизм: одна — голова, другая — руки. Мне нравится. Успокаивает даже.

Приезжаю, когда в клубе уже готовятся к открытию.

Прохожу, здороваюсь со всеми, спрашиваю, как дела, ловлю настроение — всё в норме.

Семён встречает с тяжёлым вздохом:

— Сегодня просадка с охранниками. Андрей попросил выходной — жену сегодня выписывают из роддома. Второй… запил. Не могут второй день вытащить из запоя — придётся с ним прощаться. А третий слёг: температура под сорок. Замену по своим ищу, но пока без результата.

— Я могу подхватить, — говорю, хотя внутри всё сжимается. — Но, честно, капец как не охота.

И тут вспоминаю Диму. Того самого, которого на днях вытаскивал из кювета — мокрого, злого, но с охранным агентством и кучей контактов.

И да… все встречи в нашей жизни — не случайны.

Набираю.

Кратко объясняю ситуацию. Спрашиваю, сможет ли помочь.

— Десять минут, — отвечает. — У меня тоже сейчас напряжёнка с людьми, но посмотрю, что можно сделать.

Пока жду, иду к Насте. Обсуждаем дела: хвалю, где всё гладко. Там, где просит помощи — даю рекомендации, подсказываю. В целом — всё хорошо. Обстановка в клубе спокойная, доверительная. И то, что Настя временно заменяет администратора, коллектив принял без вопросов — хотя она такая юная, могли и взбунтоваться. Но нет. Люди здесь теперь — настоящие. Собрался неплохой, надёжный состав.

Звонит Дима.

— Двоих нашёл — будут через час. Третьего — пока нет, но если надо, могу сам приехать. Посмотрю, что да как, может что дельного подскажу. Сотрудникам, правда, придётся платить почасовку… Мне — ничего. Это благодарность.

Соглашаюсь. Он обещает быть скоро — находится не далеко.

Иду к Семёну — делюсь новостями. Тот уже начинает готовится встречать подмогу.

Но едва мы садимся в кабинете охраны, как снаружи доносится крик. Громкий. Неожиданный.

Выскакиваем в коридор — и видим картину:

На полу лежит Дима.

Рядом, на корточках, сидит Настя — в руках у неё огнетушитель. Глаза огромные, испуганные. Лицо — белее снега.

— Михаил Александрович… — дрожащим голосом шепчет она. — Кажется, я его… того…

Слезы уже на грани — висят в ресницах, но не падают.

— Он… он тут, пока никого не было, что-то в серверной делал. Я увидела как он тут ходит, все осматривает, а потом туда зашел... Я испугалась! Решила — вдруг сбежать захочет… Стукнула когда он вышел…

Подскакиваю к Диме. Проверяю пульс — есть.

— Живой, Настя. Это Дима, я его на помощь охране вызвал... Воды принеси!

Она кивает, почти бегом устремляется за водой, а я осматриваю затылок: шишка — приличная. Вот тебе и Настя, маленькая, но вояку ушатала…

Через минуту Настя уже коленями на полу, мочит полотенце и прикладывает к его лицу. Легонько похлопывает по щекам.

— Дмитрий… очнитесь, пожалуйста… — шепчет, наклоняясь совсем близко. Держит его лицо в ладонях, будто боясь, что он испарится.

Я сижу рядом, жду, решаю вызывать скорую или оклемается.

Вдруг веки его подрагивают. Он медленно открывает глаза.

Смотрит на неё — сначала растерянно, потом… взгляд фокусируется.

Настя замирает.

Их взгляды цепляются — и создаётся ощущение, что между ними вдруг развернулась немой диалог: без слов, без звуков, без нас.

А потом она резко отстраняется. Убирает руки, как будто обожглась. Отводит глаза.

Помогаю Диме сесть, поддерживая за локоть.

— Как самочувствие? — спрашиваю, глядя в глаза — проверяю, нет ли странного взгляда, как реагируют зрачки.

Он морщится, трогает затылок, но ухмыляется — как настоящий боец:

— Бывало и хуже. Жить буду.

Персонал, поняв, что тревога ложная, потихоньку расходится. Только Настя остаётся — стоит в сторонке, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся щенок. Пальцы всё ещё сжимают мокрое полотенце.

— Дим, тебе, может, в больницу? — не унимаюсь я. — Вдруг сотрясение?

— А что вообще произошло? — Он смотрит по сторонам, оглядывает коридор, Настю, меня. — Помню, зашёл, никого нет, начал искать… А потом — провал.

Настя делает неуверенный шаг вперёд и присаживается на корточки рядом с нами. Голос дрожит — искренне, по-детски:

— Дмитрий… это я. Я вас ударила. — Поднимает огнетушитель, как улику. — Думала… вы что-то плохое задумали. Простите, я не знала, что вы охранник.

— Охранник? — переспрашивает он, и в его взгляде мелькает недоумение.

— Боже… — Настя в ужасе прикрывает рот ладонью. — Михаил Александрович, я его сильно походу приложила… Он не помнит, кто он!.. Что же делать-то теперь…

— Настя, угомонись, — говорю мягко, но твёрдо. — Сейчас разберёмся. Иди работать. Всё под контролем.

Она кивает, но не уходит — стоит, будто приросла к полу, и смотрит на Диму с таким выражением, будто уже пишет ему мысленное письмо с извинениями.

— Дим, ты как? — спрашиваю снова, уже тише.

Он медленно встаёт, опираясь на стену, и вдруг говорит спокойно, почти деловито:

— Можем вдвоём поговорить?

— Пошли, — киваю и веду его в кабинет охраны.

Он идёт уверенно. А каждые два шага — незаметно оглядывается на Настю.

С интересом.

Похоже, она не только приложила его, но и зацепила крепко.

— Миш, — говорит Дима, едва мы закрываем дверь кабинета и он опускается в кресло. Массирует затылок, но глаза — живые, почти весёлые. — Что за девушка, которая меня на лопатки уложила?

— Настя. Администратор клуба. А что? — спрашиваю, прислоняясь к краю стола.

— Администратор? — Он фыркает, но без злобы. — Она же мелкая совсем…

— Маленькая, да удаленькая, — усмехаюсь. — Вояку в нокаут — с одного удара.

Он хмыкает, но в глазах — искра.

— Твоя протеже?

— В смысле? — настораживаюсь.

— Ты её продвигаешь? Девушка? Любовница?

Я смотрю на него прямо — без улыбки, но и без агрессии.

— Дим, я не пойму, к чему вопросы? Не моя. Просто талантливая девчонка. Помогла в сложную минуту — я отблагодарил. Работу тянет. Не без помощи, конечно, но в целом — доволен.

— То есть… могу приударить?

Я не отвечаю сразу. Подхожу к окну, смотрю на улицу — там уже сгущаются сумерки, фонари горят ярко, отражаясь в мокром асфальте. Ночью опять обещали снег. Потом оборачиваюсь:

— Это уж с ней решай. Но… — делаю паузу, и голос становится чуть твёрже. — Обижать её не надо.

Он молчит. Ждёт.

— Хорошая девчонка, — продолжаю тише, почти про себя. — С бабушкой живёт. Сирота — родители погибли, когда ей тринадцать было. Доучивается последний год — сама на бюджет поступила. До этого подрабатывала официанткой тут… Чтобы бабушке лекарства оплачивать.

Рассказываю то, чем Анна Геннадьевна поделилась на днях — не из жалости, а как факт. Как предупреждение: за этой улыбкой и лёгкостью — сталь.

Дима перестаёт улыбаться. Отводит взгляд, будто обдумывает не только слова, но и всё, что за ними. Потом кивает — медленно, серьёзно.

— Понял.

И в этом «понял» — не просто согласие. А уважение. Возможно, даже интерес другого рода — не поверхностный, а настоящий.

Я сажусь напротив, бросаю на стол бутылку воды:

— Выпей. Если голова болит, могу цитрамоном поделиться.

Он берёт, откручивает, делает глоток.

— Нормально. Извини, если что не так сказал. Зацепила рыжая. Не обижу её.

— И не надо, — говорю, уже потягиваясь к планшету. — У неё и так сейчас проблем тут — выше крыши.

Дальше включаем профессионалов и занимаемся работой.

Остаюсь с ним на смену.

Сегодня и я, и он — простые охранники. Без званий, связей, прошлого. Только, рация и чужая безопасность на плечах.

Поработали мы знатно.

Разнимали драку у бара — сначала двое, потом еще набежали, целая толпа. В туалете выловили парня с «колёсами» — пришлось вызывать Лёху, чтоб оформил его. А ещё пара «лучших подружек» устроила битву за парня на танцполе. Он, разумеется, слинял сразу же, а девчонки потом долго мирились, обнимались и напились в хлам. Пришлось усаживать их в такси — одна рыдала в моё плечо, другая пыталась спеть «Катюшу» и очень хотела забрать с собой Димку.

Теперь сидим с ним за барной стойкой, молча пьём воду. Вокруг шуршат, гудит пылесос, сотрудники наводят порядки после ночного апокалипсиса.

— Весело тут у тебя, — говорит он, улыбаясь уголками глаз.

— И не говори. Сам в шоке. Обычно поспокойнее — либо драка, либо что другое, но не всё сразу.

Рассчитываюсь с его ребятами — они уходят первыми. Надёжные, чёткие, как часы.

— Дим, тебе точно ничего не должен? —спрашиваю серьёзно.

— Только если телефоном Насти поделиться, — он бросает это почти шутливо, но взгляд — настороженный. — Но ты же не дашь, да?

— Неа. Сам давай. Так неинтересно же. У своей с боем доставал — упрямая досталась. Но оно того стоило, — улыбаюсь.

— М-м-м… любовь-морковь? — поддразнивает он.

— Ага. Настоящая. Ни на что не променяю. Тебе того же желаю, если ещё не нашёл.

Он молчит секунду. Потом откидывается на спинку, смотрит в потолок, где всё ещё мигает освещение.

— Да кому я был нужен, пока служил? Помотало по всей стране — и не только. Ушёл в отставку… Пока с работой разобрался, пока квартиру нашёл, пока голову собрал — глянул в паспорт: сорок стукнуло. А теперь сижу и думаю: где искать-то?

— В клубах — молодняк. Смотрят на меня, как на деда. Прям во взгляде читается: «Дедушка, слюни подотри».

— В ресторанах — сплошь пары, каждый со своим самоваром, ну или хищницы на охоте на богатого мужика. Мне этого не надо...

— В зал хожу… Но там тоже всё не то. Ещё и морду подпортил... Видимо, не правда, что шрамы украшают мужчину.

У него и правда шрам — от лба через бровь, заканчивается под глазом. Чёткий, выверенный, как будто ножом провели по чертежу. Но я на это не обращаю внимания. Я же не баба… Мужики на такое не смотрят.

— Боевое? — спрашиваю.

— Да. В рукопашке ножом полоснули. В темноте — не успел уйти.

— Всё будет, Дим. В своё время. Судьба не дура — сведёт с кем надо и когда надо.

Хотя… — мелькает мысль, — а может, уже свела?

Потому что они с Настей — как-то неадекватно реагируют друг на друга.

На следующий день отсыпаюсь до обеда.

Просыпаюсь от собственного храпа, потягиваюсь, звоню Соне. У них сегодня переезд — помогают Вадиму и Саше перевозить вещи. Договариваемся: как освободится — даст знать.