15. Горка, плюшки, снеговик

София

Проспала я как убитая — глубоко, без снов, будто провалилась в мягкую тьму и не хотела возвращаться.

Открыла глаза только после обеда, когда солнце уже стояло высоко, а в доме пахло свежей выпечкой.

Утром всё-таки разбудила Вадима с Сашей.

Но Вадим, странное дело, почти не ругался. Помог с цветами: сходил в гараж за ведром. Потому что вазы таких размеров в доме нет.

Саша… она на него так влияет. Не хитростью, не уловками - женственностью, что не кричит, а согревает. Нежностью, что не требует, а даёт.

Вчера — обняла его, поцеловала… и брат растаял. Как снег под весенним солнцем.

Мне бы так научиться...

Мише написала — он тут же перезвонил. Говорили недолго, но тепло.

После позднего завтрака — вышли на улицу: я, Даня, родители и даже Лёва.

Горка, снег, смех — всё как в детстве. Лёва бегал кругами, прыгал в сугробы, ловил снег на язык. Ему всего четыре месяца, он ещё совсем щенок: балуется, дурачится, роняет игрушки и тут же забывает, где их потерял.

Даня с ним — как с лучшим другом. Они друг друга понимают без слов.

Вечером — тихий, домашний ужин. Свечи, чай, тёплые пледы.

Завтра Вадим с Сашей уезжают в город — по делам. А мы остаёмся с Даней. На мне — развлечения.

Уже лежу в кровати, укрытая толстым, мягким одеялом — таким, что не хочется выбираться по утрам. За окном тихо, в доме спокойно: родители уже спят, в коридоре не слышно шагов. Только тиканье часов да моё собственное дыхание — ровное, расслабленное.

И тут звонит Миша. По видео.

На экране — его лицо, немного уставшее, но с той самой улыбкой, от которой внутри всё сжимается и тает одновременно.

— Соскучился. Хотел увидеть.

Я улыбаюсь в ответ, чуть прячась под одеяло — не из стыда, а просто потому, что так уютнее.

— Сонь… твои пижамы сводят меня с ума, — говорит он, и в его глазах — тёплый, почти мальчишеский огонёк, такой искренний, что становится немного больно от нежности.

Я — в очередной «овечьей» пижаме: молочно-белая, мягкая, как облако, с капюшоном и торчащими ушками. У родителей дома только такие — потому что в них и сплю, и бегаю по кухне за чаем, и сижу с ноутбуком, укутанная по самые глаза. Это мой домашний костюм. Мой способ оставаться ребёнком в родительском доме.

А он… он лежит в кровати, торс голый.

Широкие плечи, чёткая линия ключиц, лёгкая тень волос на груди — не густая, не навязчивая, а такая, что хочется провести пальцами и почувствовать какие они на ощупь.

Щёки сразу горят.

Я слегка отвожу взгляд, будто вдруг нашла что-то невероятно интересное на потолке.

— У меня только такие… антисекс, — пытаюсь пошутить, тыча пальцем в вышитую овечку на груди. — Видишь?

Он смеётся — низко, тёпло, и этот смех идёт прямо в живот, заставляя что-то там щекотно сжаться.

— А где твоя пижама? — спрашиваю, чтобы перевести внимание с себя.

— Эм… нету. Не практикую, — отвечает серьёзно, будто речь о чём-то вроде дыхательных практик или вегетарианства.

— В трусах спишь? — вырывается у меня, хотя в горле уже щекочет смешок и лёгкая тревога: ой, а не слишком ли дерзко?

— Точно хочешь это знать, Сонь? — Он поднимает бровь, уголки губ приподнимаются, и в его взгляде мелькает что-то тёплое и дерзкое одновременно.

— Ну не голый же щеголяешь? — Голос выдаёт меня: слишком высоко, слишком быстро, с дрожью, которую он, конечно, слышит.

Я смеюсь — чтобы скрыть смущение, но сразу понимаю по его взгляду: попала в точку.

Он не отводит глаз.

И в тишине между нами вдруг становится жарко, хотя в комнате прохладно, и за окном — январь.

— А что в этом плохого? — Он пожимает плечами, но в его голосе — мягкая провокация, почти шёпот. — У меня тепло. Тело дышит. Класс. Попробуй как-нибудь — тебе понравится.

Его глаза — игривые, чуть насмешливые, но за игрой — обещание. Ясно, что он уже представляет, как мы вдвоём «дышим телом» вместе. Голышом.

Сердце делает лишний оборот.

Я чувствую, как пульс колотится в висках, как ладони слегка влажнеют, как по коже пробегает табун мурашек — не от холода, а от того, что он смотрит. Не просто смотрит — видит.

— Ну тебя, — отмахиваюсь, но улыбаюсь.

И чувствую, как щёки слегка румянятся, как будто он и правда уже видит меня без этой пижамы — не в фантазии, а в реальности.

Спрашивает, когда я возвращаюсь в город.

Рассказываю: завтра — нянька. Планы: горка, плюшки, снеговик.

— А можно с вами? — вдруг спрашивает.

— Уверен? На дорогу туда и обратно — почти три часа.

— Уверен. Во сколько? Я приеду.

Договариваемся на после обеда.

Болтаем ещё немного — лёжа на подушках, в разных локациях, но глядя друг другу в глаза.

Перед сном он «целует» меня в нос — через экран. Забавно.

Но так трогательно, что я засыпаю с улыбкой.

На следующий день просыпаюсь ближе к десяти.

Завтракаю, помогаю маме с уборкой — пыль, полы, ванная.

Быстро обедаем — и с Даней идём на горку.

Машина Миши стоит в самом конце улицы, у самой лесополосы.

Я попросила — не подъезжай ближе. Нужно время. Не готова ещё знакомить его с семьёй. Не сейчас.

Предупреждаю Даню:

— С нами будет мой друг. Хороший. Но… пока не рассказывай никому, ладно?

Он кивает, серьёзный: — Тайна?

— Тайна.

Миша выглядит отлично: отдохнувший, свежий, взгляд ясный, улыбка — без тени. Оделся потеплее: тёмная куртка, перчатки.

Подхожу — подставляю щеку.

— Не при ребёнке, — шепчу.

Он мгновенно понимает. Ни жеста, ни лишнего слова.

Знакомится с Данькой — как с равным. Пожимают руки.

— Здравствуй, Даня. Миша.

— Здравствуйте, — отвечает тот, слегка смущённый, но гордый.

Мы втроём идём на горку. Миша несёт наши плюшки.

На горке — разгар веселья. Даня уже местный знаток: знает, где быстрее, где безопаснее, где «самый крутой вираж».

— Поедешь? — предлагаю Мише.

Он смотрит на меня с лёгким подозрением, прищурившись — будто я замышляю что-то большее, чем просто спуск с горки.

— А она выдержит? — спрашивает, кивая на плюшку, но в голосе — ирония и нотка заботы.

— А то! — смеюсь я. — Можно даже вдвоём.

— Тогда — с тобой, — решает он сразу и первым усаживается, расправляя плечи, как будто готовится к подвигу.

Я устраиваюсь сверху, прижимаясь спиной к его груди. Его руки тут же обхватывают меня за талию — уверенно, но бережно.

— Готова? — шепчет он мне в ухо, и его дыхание щекочет.

Не отвечаю — просто киваю.

И — вниз.

Ветер хлещет в лицо, сбивая дыхание, смех вырывается сам — звонкий, безудержный. Сердце уходит в пятки, мир мелькает: белые деревья, синее небо, вихрь снега под санями…

А ещё он всё время держит мою руку, не отпускает от себя. А когда Даня отвлекается — украдкой целует.

Смешной. Как мальчишка.

После катаний — в машину. Там нас ждёт всё продуманное: горячий чай из термоса, бутерброды, сладости для Даньки.

Перекусываем, греемся, болтаем.

Потом — лепим снеговика. Рядом с машиной, в тени елей.

Выходит большой, чуть кривоватый, но добрый.

Я снимаю видео — для Саши и Вадима. «Смотрите, как мы веселимся!»

Пора идти.

А мне — так не хочется.

Пока Даня сосредоточенно «украшает» снеговика — тычет пуговицы в снеговое брюшко, будто шьёт ему душу, — Миша мягко прижимает меня к машине. Не резко, не требовательно — так, чтобы мальчик не заметил, но я ощутила каждое его движение до мурашек.

— Сонь… — голос хрипловат от холода и чего-то большего. — Соскучился.

И целует.

Не мимолётно, не для галочки, не для вида. А по-настоящему. Его губы чуть обветренные, но внутри — жар, и я отвечаю, не думая, не сдерживаясь.

Он обнимает крепко — так, что я чувствую биение его сердца сквозь куртку, слышу, как скрипит ткань на плечах под моими пальцами. Зарываюсь пальцами в его бороду — такую родную.

Щёки горят, нос мёрзнет, но в груди — огонь.

— Тоже… — шепчу, не отрываясь, и чувствую, как он улыбается в мой губы, обнимая ещё крепче, будто хочет спрятать меня в себе — хотя бы на эту минуту, пока мир занят пуговицами и снегом.

Потом он уезжает.

А мы — остаёмся.

По дороге домой прошу Даню.

— Про Мишу — никому. Это пока мой секрет.

— А почему? — спрашивает он.

— Потому что… некоторые вещи сначала должны созреть. А потом — уже можно делиться.

Он кивает. И я знаю — он поймёт.