18. В режиме трудяжки

Михаил

Соня — оказывается, не просто «хороший фотограф». Она настоящая трудяга. Нет, даже сильнее: трудоголик в чистом виде. Когда берётся за работу, будто ныряет в неё с головой и забывает, что над водой ещё есть воздух, еда… и я.

Я-то знаю это состояние. Сам бывал в таком потоке — когда руки сами знают, что делать, мысли выстраиваются в чёткую цепочку, а мир вокруг превращается в размытый фон. Ты перестаёшь замечать, как за окном сменяется день ночью, не слышишь звонков, не чувствуешь голода. Время перестаёт быть часами — оно становится рекой, и ты плывёшь по ней, не думая о берегах.

Вот и она вчера — с самого утра до поздней ночи снимала. Без нормального обеда, без кофе, без даже минуты, чтобы перевести дух. А сегодня — новый этап мученичества: обработка фотографий. Сидит, втыкает в экран, вытягивает из каждого снимка душу, свет, настроение… И снова — ни времени, ни сил, ни желания оторваться.

А я тем временем стал её личным водителем и поставщиком еды.

Забрал машину — ребята в сервисе поправили царапину, теперь как новенькая. Отвёз на мойку: и внутри, и снаружи — чисто, как в операционной. По пути заехал в «Берлогу» — забрал наш обед.

Подъезжаю к её дому, звоню.

— Сонь, через пять минут буду. Выходишь или мне подняться?

— Ой… а сколько времени? — голос растерянный, с нотками паники.

— Почти час, Сонечка.

— Блин… плохо. Так мало сделала… Поднимайся, я прибралась немного, — смеётся.

Для меня это маленький триумф. Сегодня я впервые официально допущен на её территорию. Не просто «заходи», а «я прибралась».

Паркуюсь, звоню в домофон. Дверь открывают мгновенно. Поднимаюсь. Дверь в квартиру приоткрыта — но я всё равно стучусь. Привычка. Уважение. Или просто не хочу пугать, врываясь в её мир без предупреждения.

— Заходи-заходи, я на кухне!

Коридор — узкий, как в подводной лодке. Еле протискиваюсь, скидываю ботинки и аккуратно ставлю их в угол. Всё здесь — миниатюрное, продуманное, уютное. Как сама она.

Кухня — центр вселенной. Маленькая, хрущёвская, но каждая деталь говорит: «Здесь живёт человек, который знает, чего хочет». Свежий ремонт, светлые стены, стильные мелочи — и полный хаос на столе: ноутбук, планшет, телефон, кружка с остывшим чаем, ручка, блокнот с каракулями.

А она — в длинной футболке, волосы в небрежном пучке. Без макияжа. Босиком. И всё равно чертовски красивая. Не «глянцево», а по-настоящему. Как утро после бессонной ночи: растрёпанное, но живое.

— Ой! — поднимает на меня взгляд, и в нём — улыбка, усталость и лёгкое смущение. — Пакет тут поставь. Верхнюю одежду в шкаф. Пошли, — машет мне, уже держа в руках ноут и планшет, как воин, несущий знамя.

Снимаю куртку, вешаю на плечики. В квартире тепло. Очень.

Она уносит технику в комнату и возвращается:

— Руки мыть — сюда.

Ванная — на двоих тесновата. Моем руки по очереди. Чувствую тут запах её шампуня — простой, цитрусовый, домашний.

Когда выходим в коридор, я не выдерживаю. Перехватываю её за локоть, наклоняюсь и целую.

Она отвечает мгновенно — будто ждала этого с самого утра. Обнимает, прижимается всем телом, зарывается пальцами в мою бороду — осторожно, почти робко, но с такой тоской, что сердце сжимается.

— Ну привет, трудяжка моя, — говорю, отстраняясь чуть-чуть, чтобы взглянуть ей в глаза. Улыбаюсь — шутливо, но с нежностью.

— Привет, — шепчет она, прижимаясь ещё крепче. — Миш… времени в обрез. Правда, не могу тебе сегодня много уделить.

— Сонь, быстро пообедаем — и я уеду. Малышка твоя под подъездом. Ключи вот, — протягиваю брелок, — документы в папке, в пакете.

Она смотрит на меня — глаза блестят, уголки губ дрожат в благодарной улыбке.

— Спасибо… Ты лучший. Пошли.

Идём на кухню. Она развязывает пакет — оттуда доносится аромат: кремовый суп из тыквы, свежие булочки с хрустящей корочкой, запечённая на мангале форель с овощами и дымком.

— М-м-м, какая красота… Перелить в тарелки или поедим прямо из этих контейнеров?

— Давай так. Я мусор вынесу, когда буду уходить. Чтобы тебе потом не мыть посуду.

Она кивает, расставляет всё на стол — движения быстрые, но точные. Даже в спешке она собрана.

— Тесно тебе? — спрашивает, когда я пытаюсь чуть отодвинуть стол.

— Ну… не совсем мои габариты.

Она смеётся:

— Мне хватает. А ты тут — как медведь в кукольном домике. Слишком большой. Слишком брутальный. Не вяжется с девчачьей квартиркой.

— Значит, нужно тебя к себе позвать, — парирую, — проверить, будешь ли ты там смотреться. А то, может, придётся жильё менять.

Едим и болтаем — легко, непринуждённо, по-домашнему. Без пафоса, без напряжения, будто мы давно вместе, а это просто очередной наш обед среди сотни таких же.

После еды складываем контейнеры и одноразовую посуду обратно в пакет. Я завязываю его и ставлю у двери — чтобы, уходя, забрать с собой.

Она устраивается на стуле, подгибает ногу под себя. На ногтях яркий малиновый лак, ногти как ягодки. Футболка задирается — и я невольно замираю. Ножки длинные, худенькие… В голове пульсирует один вопрос: что под футболкой?

Она же не специально так оделась — сама только что сказала: «времени совсем нет». Значит, это не игра, не намёк, не попытка соблазнить. Просто удобно. Просто Соня.

Но чёрт… От неё исходит какая-то дикая, неподдельная притягательность.

— Миш?

— А?

— Кофе? У меня капсульная кофемашина. Чёрный, латте, капучино…

— Точно кофе. Чёрный, Сонь, — отвечаю, но глаза всё ещё прикованы к тому месту, где футболка перестаёт быть одеждой.

— Мишь, ты чего завис?

— Честно?

— Да.

— Ты футболку как платье носишь… или под ней есть что-то вроде шорт?

Она прищуривается, потом улыбается — хитро, как лиса:

— А ты как думаешь? Что ты там говорил про «тепло» и «тело должно дышать»?

Я фыркаю — получается громко, как у подростка.

— Ну… так я перед сном. А ты — посреди дня. И при мужчине… Не очень прилично, мм?

Подхожу, обнимаю её со спины, пока она возится с кофе. Рука скользит по футболке в районе живота — нащупывает пояс и пуговицу.

— Обманщица, — смеюсь ей в ухо. — Там шорты.

— Конечно, шорты, Миш. Я даже перед сном голой не хожу. А тут — ты… Думаешь, я соблазняю тебя, когда мне работать надо?

— Если честно — мелькнула такая мысль. Но она не вяжется с действительностью… Поэтому и спросил.

Когда кофе готов, я усаживаю её к себе на колени. Она не сопротивляется — наоборот, устраивается удобно, берёт кусочек вишнёвого пирога и кормит меня. Только вот я уже давно не ребёнок. Особенно когда она так близко, и пахнет так вкусно, чем-то своим, родным.

Потом я уезжаю.

Вечером она просит не отвлекать.

И так — три дня подряд. Обедаем вместе. Говорим ни о чём и обо всём.

На прощание целую её — медленно, глубоко, как умею. Как будто запечатываю этот момент: её тёплые губы, лёгкий вкус кофе, пальцы, что на миг цепляются за мою куртку, будто не хотят отпускать. Потом отстраняюсь, провожу тыльной стороной ладони по её щеке — нежно, почти бережно — и ухожу.

А хочется совсем другого.

Ой, как хочется.

Хочется остаться. Закрыть дверь, утащить её в спальню, снять эту проклятую футболку — осторожно, чтобы она не испугалась. Хочется чувствовать её кожу под ладонями, слышать, как дышит, когда я целую шею. Хочется, чтобы «времени в обрез» стало «времени достаточно».

Но мы пока только на стадии поцелуев. Только намёки, только легкие прикосновения у кухонного стола, только эти короткие встречи.

И я жду.

Потому что то, что между нами — слишком ценное, чтобы рушить его спешкой. Даже если тело кричит иначе.