7. В её вкусе, но...

Михаил

Малую начинает «вести».

Хотя коктейль был слабый — не должно было так ударить.

Но, видимо, не алкоголь сыграл. А сброс.

То ли стресс, накопленный за ночь, наконец вырвался наружу, то ли усталость, что накрыла её, как тяжёлое одеяло, то ли просто то, что стены рухнули — и она позволила себе расслабиться.

А может, от всего сразу.

Она сидит на барном стуле, ноги болтаются — в моих огромных тапочках, которые всё время сползают, — и улыбается.

Не той вежливой, отработанной маской, что в начале вечера, когда держала дистанцию как щит.

А по-настоящему: с прищуром, с лёгкой хрипотцой в голосе, с искоркой в глазах, которая цепляет за живое.

Шутит. Подкалывает. Примеряется к моему имени «медведь-мишка».

Голос дрожит чуть — от усталости или от чего-то большего, я не знаю.

Но она смотрит на меня… не как на угрозу.

А как на человека.

Понимаю: пора закругляться.

Уже восьмой час утра. За окном — серый рассвет, такой, будто мир только-только проснулся и не уверен, стоит ли начинать день.

А в моём теле — тяжесть: от недосыпа, от десятка решений, принятых за ночь… и от чего-то ещё.

Чего-то тёплого. Непривычного. Почти опасного.

Потому что я не хочу её отпускать.

Не сейчас. Не так.

Пусть она ещё немного посидит в этом полумраке, в пледе, с вишней во рту — и не думает о завтра.

Потому что она раскрывается.

И мне чертовски хочется смотреть, как это происходит.

Оставляю Роману записку, прижав её бокалом:

«Похозяйничал в баре. Банку вишни увёл. Не искал — сама нашлась. Хромов.»

Подхожу к ней.

— Сонь, — говорю тише, чем планировал. Голос сам сел — не от усталости, а будто уважает эту хрупкую минуту. — Вижу, что ты устала. Уже семь утра. Давай, наверное, закругляться на сегодня. Я отвезу тебя домой.

Она вздрагивает — не от испуга, а как будто вынырнула из глубокой воды, из своих мыслей.

— Спасибо, — улыбается. — Вы читаете мои мысли.

«Вы».

Всё ещё держит дистанцию. Словно цепочка на двери — не заперта, но и не снята.

Но я не обижаюсь.

Пусть.

Главное — она не ушла.

Спрыгивает со стула, начинает искать тапки — и снова они сваливаются. Смешная. Милая. Как ребёнок, который впервые оказался в чужом доме, но уже чувствует себя почти как дома.

— Ты иди в кабинет, — говорю. — Я быстро наверху порядок наведу и приду за тобой.

— Я помогу! — отвечает, уже делая шаг к лестнице.

— Я сам. Быстро. Иди переобуйся. Вещи собери.

— …Хорошо.

Она уходит, а я — в випку.

Посуда — в посудомойку. Еда — в мусор. Дальше сами разберутся.

Забираю плед — тот самый, который теперь хранит её запах, легкий, слегка уловимый. Складываю аккуратно, забираю с собой.

В кабинете она уже готова: куртка застёгнута до подбородка, сумка на плече, обувь — на ногах. Даже волосы поправила — собрала в небрежный пучок, но две пряди выбились и лежат на шее.

Готова к миру.

Но не уходит.

Ждёт.

Достаю ключи, запускаю двигатель — пусть прогреется, пока я закрываюсь.

Гашу свет, щёлкаю сигнализацией, запираю последнюю дверь.

И вот она — рядом.

Не вызывает такси. Не говорит: «я сама».

Просто стоит. Молча.

Неужели пробил броню?

Помогаю сесть в машину — не из вежливости, а потому что руки сами тянутся. Она не сопротивляется.

Пристёгивается.

Я ввожу её адрес в навигатор.

Она смотрит на меня — вопросительно.

— Я запомнил, когда ты показания давала, — объясняю.

— А номер телефона — нет. Поэтому… — усмехаюсь, — пока едем, думай: поделишься сама? Или мне потратить своё желание?

Она закусывает нижнюю губу.

Опять.

Заметил ещё в кабинете: так делает, когда нервничает. Или когда принимает решение.

— Ну думай, малая, — шепчу. — Телефон всё равно сегодня у меня будет. Так или иначе.

Она смеётся — тихо, почти про себя, с лёгкой дрожью в голосе:

— А вы знаете… мне не получилось испортить свидание. И оно было… совсем не худшим. Для меня.

Сердце замирает на секунду.

— И мне понравилось, — отвечаю. — Нужно повторить.

Она молчит. Ни «да», ни «нет».

Думай, малая. У тебя ещё целых пять минут.

Еду молча.

Иногда поглядываю.

Она сидит у окна, как статуя: брови чуть сведены, губы поджаты, взгляд утонул где-то между фонарями и собственными выводами. Внутри, похоже, идёт совещание на уровне Совета Безопасности: «Допустить Михаила в личное пространство — да или нет? Риски? Профит?»

Ну же, малая. Решайся.

Сегодня я уже понял: она не трусиха.

Смелая. Боевая. В обиду себя не даст — ни пьяному ухажёру, ни «симпатичному парню с белым порошком в кармане». И главное — с принципами. Такая, что не изменит себе, даже ради выгоды.

Чёрт. Это почти свято.

Мне чертовски интересно, что там у неё в голове.

Выбирает она между «остаться» и «сбежать», или уже придумывает, как вежливо отказать, не обидев своего «спасителя»?

Доезжаем слишком быстро.

— Желание готовы озвучить? — спрашивает, но не смотрит в глаза. — Не люблю оставаться в долгу.

— Сонь, сначала ты мне расскажи, что надумала в своей прекрасной головке.

— Давай, будь честной до конца, — поворачиваюсь. — Признайся: «Да, Михаил, вы в моём вкусе»…

А потом — что-то про мою очередную «ущербность», возраст, статус, про «не сейчас», про «я не готова»…

И прекрати уже губу кусать — будет болеть. Уже и так опухла.

Она смотрит на меня.

И в этот момент я понимаю:

Она уже решила.

Осталось только сказать.

— Признаюсь. Ты... действительно в моём вкусе, и ты вовсе не ущербный, — говорит она и смотрит прямо в глаза.

«Ты».

Не «вы».

Не «Михаил».

Просто — ты.

— Даже так? — удивляюсь искренне. Не притворяюсь. Не играю.

Меня поражает не только то, что она это сказала — а то, как сказала.

И я жду. Жду это самое «но», которое должно упасть, как гильотина: «но ты стар», «но я не готова», «но это безумие»...

А его нет.

Мы просто смотрим друг на друга. Молчим.

И в этой тишине — напряжение.

Как перед грозой.

— Это всё? — наконец спрашиваю. И сам не верю своим ушам.

— Не поняла.

— Не будет продолжения?

— Какого?

Мы как в сломанный телефон играем.

— Ну… типа: «ты не ущербный, но...»

— А-а-а… — она усмехается, чуть смущённо. — В этом плане… нет. Продолжения не будет.

Сердце делает лишний оборот.

— То есть… телефон ты мне оставишь? Без использования желания?

— А какое тогда будет желание?

Она сидит, опустив глаза, пальцами теребит край куртки.

Смущается.

Смешная. Милая. Такая, что хочется притянуть к себе, усадить на колени и целовать, пока не перестанет сомневаться — в себе и во мне.

— Сонь, — говорю тише, сдерживая порыв, — так не пойдёт. Давай по порядку. Не надо вопросом на вопрос отвечать.

Чего ты опять зажалась?

10 минут назад мы нормально общались. Шутили.

Ты можешь быть просто собой. Какая есть.

Она молчит. Потом — глубокий вдох.

— Хорошо. Я дам свой номер.

Достаю телефон, разблокирую, протягиваю.

Она набирает — медленно, будто каждая цифра — решение.

Я записываю под именем «Соня» — не «София», не «малая», а именно так. Ей так нравится и мне тоже.

Нажимаю «вызов».

Из её сумки — звонок.

Выдыхаю.

Свой номер дала. Сама. Добровольно.

Смотрю на неё. И не могу оторваться от её губы— искусанной, припухшей, будто просит о пощаде.

— Бедная твоя губешка, — шепчу и тянусь пальцем. Сам того не желая. Не планировал трогать её сегодня — слишком много уже произошло.

Но палец сам касается нижнего края — мягко, почти невесомо.

Она не отстраняется.

Не отводит взгляд.

Не останавливает.

И это — самое удивительное.

Смотрит своими голубыми глазищами — прямо мне в глаза.

Потом — на мои губы.

Потом — снова в глаза.

— Сонь, — шепчу, заправляя ей прядь за ухо, — знаешь, что ты сейчас делаешь?

Пальцы касаются её щеки — тёплой, мягкой, с лёгким румянцем.

Её дыхание учащается.

— М-м-м?

— Приглашаешь поцеловать.

А у нас же только первое свидание.

И я — джентльмен.

Сейчас рванёт. Вижу по её глазам — сам напросился.

Но не жду.

Перехватываю её за затылок — мягко, но уверенно — и притягиваю к себе.

Целую.

Она упирается ладонями в мою грудь — не в грубом отказе, а как будто ловит опору. Пальцы слегка впиваются в ткань водолазки, будто боится, что я исчезну, если отпустит.

Но не отталкивает.

Держит расстояние — не как стену, а как последний рубеж между «можно» и «нельзя». Между «боюсь» и «хочу».

Не отвечает сразу. Упрямая. Гордая.

Я целую мягко: нижнюю губу — как приветствие, будто говорю: «Я здесь».

Верхнюю — чуть дольше, чуть настойчивее — как обещание: «И никуда не уйду».

Совсем чуть-чуть. Чтобы не напугать. Чтобы дать ей время — передохнуть, подумать, выбрать.

— Ну же, малая… — шепчу, почти касаясь губами её дыхания. — Давай. Ответь мне.

И она сдаётся.

Не сопротивляется — открывается.

Губы расслабляются, как будто наконец-то решают: «Да, это безопасно».

Пускает меня дальше.

Целую глубже — но не жадно, не торопливо. Медленно.

И она отвечает.

Неуверенно. Почти робко.

Губы чуть дрожат, дыхание сбивается — будто впервые целуется.

На вкус — как вишня.

Та самая, которой она решила закусывать коктель: сладкая, с лёгкой кислинкой, с оттенком сиропа и чего-то… родного.

Её рука сжимает мою водолазку, другая скользит по щеке, по шее.

Простое движение.

А мне — как ток по всему телу. От кончиков пальцев до позвоночника. Как будто всё, что я держал под замком последние годы, вдруг нашло выход — через её прикосновение.

Отстраняюсь, только когда лёгкие начинают гореть от нехватки воздуха.

Целую в кончик носа — нежно, почти бережно.

Смотрю на неё.

Зрачки — расширены до чёрных озёр.

Дыхание — прерывистое, тёплое, пахнет вишней.

Губы — припухшие, блестящие, зацелованные.

Теперь — обе.

— Мягкая, — шепчет она.

— М-м-м?

— Борода. Я думала, она колючая.

Проводит пальцами по бороде от виска к подбородку — будто изучает карту, которую хочет запомнить навсегда.

Я перехватываю её руку, целую пальчики — тонкие, тёплые, с лёгким дрожанием.

— Сонь, ты же понимаешь… — голос садится, становится хриплым от чувств, — что теперь, даже если ты, не дай бог, проспишься и передумаешь — я не отступлюсь.

Будет второе свидание. И третье. И пятое. И десятое.

— Угу, — кивает. — Понимаю.

— Это хорошо.

— Я наверное пойду? Можно?

— Пойдём. Провожу.

— Я же уже возле подъезда! — смеётся, но не сопротивляется.

Молча выхожу, открываю дверь, помогаю выйти. Довожу до самой квартиры — хоть и сопротивляется.

— Я не приглашу внутрь, — предупреждает, вставляя ключ.

— Я знаю. Я просто хочу убедиться, что ты дома.

Она открывает дверь, но не заходит.

Смотрит на меня и чего-то ждёт.

— Давай, Сонь. Заходи. Спокойной ночи.

Наклоняюсь — и чмокаю в губы, совсем легко. Как обещание.

— И, Сонь… — говорю на прощанье, — моё желание.

— Напиши… или позвони, как проснёшься.

— Спокойной ночи, Миш, — шепчет.

И это — последнее, что я слышу, прежде чем дверь закрывается.

Стою на лестнице ещё минуту.

Почти не дышу.

Не двигаюсь.

Давно я себя не чувствовал так.

Как пацан.

Влюблённый пацан.

Живой и влюбленный пацан.