6. Лучшее худшее свиданье

София

Я устала. По-настоящему.

Не телом — хотя каблуки, конечно, убили меня ещё в первом часу ночи — а душой. Всё это напряжение, адреналин, вопросы, взгляды… Оно оседает где-то глубоко, тяжёлым комом под рёбрами. И теперь начинает морить — не болью, а той самой слабостью, когда хочется просто лечь, закрыть глаза и чтобы никто не требовал ничего: ни слов, ни решений, ни даже улыбки.

Уже жалею, что назначила это дебильное свидание сегодня.

Кто вообще придумывает встречаться в четыре утра? Только дура, которая решила «проучить» взрослого мужика. А теперь сижу, как идиотка, с кружкой остывшего чая и думаю: ну и зачем я это затеяла?

Ровно в 4:00 Михаил захлопывает ноутбук.

Не «примерно», не «в районе» — ровно. Как будто у него в голове часы с боем.

Встаёт, подходит — не торопясь, но и без пауз — и говорит тихо, почти шёпотом:

— Ну, пойдём, малая. Наше свидание начинается.

Я приподнимаю бровь.

— Куда мы идём? Мне обуться нужно, где мои вещи?

— Не надо, — отрезает он, но без грубости. — Всё — не отходя от кассы. Я же не изверг, чтобы ещё куда-то тебя тащить в таком состоянии.

Боже, как я ему благодарна в этот момент.

Потому что «идти куда-то» — это последнее, чего я хочу. Даже думать об этом — усилие.

Он берёт мой плед с дивана и ещё хватает со стола лист бумаги с ручкой.

Интересно… А это зачем?

Мы выходим из служебного коридора, он ведёт меня наверх — туда, где вип-зоны. Клуб уже закрывается, посетителей нет, официанты убирают со столиков, бармены наводят порядок за стойкой.

Заходим в крайнюю вип комнату. Дверь закрывается за нами — и мир как будто приглушается.

Полумрак. Тёплый свет.

На низком столике — свечи (настоящие, с дрожащим пламенем), тарелка с фруктами, закусками, чайник на подставке с тлеющей свечкой под ним. Две кружки. Бутылка воды. Стаканы.

Всё.

Небольшой диванчик, максимум на троих. Подушки — мягкие, будто только что из сушилки.

Из колонок — тихо, едва слышно — доносится музыка.

Эта песня…

Я узнаю её сразу. Иногда включаю, когда накатывает настроение порефлексировать. Мягкая, грустная, но не убивающая — как лёгкий дождь.

Он подкидывает на мою сторону ещё пару подушек и аккуратно кладёт плед мне на колени.

— Всё чистое, — говорит, будто читая мысли. — Попросил сменить чехлы на диване и подушках после гостей.

Пауза. Голос становится чуть мягче:

— Располагайся, как тебе удобно. Просто посидим. Поговорим.

На стол он кладёт свой телефон, лист бумаги и ручку.

Я не выдерживаю:

— А это зачем? — киваю на бумагу.

Он чуть усмехается — не насмешливо, а с лёгким вызовом:

— Хочу предложить сыграть в игру.

— Проигравший загадывает желание.

— Без пошлости, естественно. Что-нибудь простое. Реально выполнимое.

Я устраиваюсь поудобнее: подтягиваю ноги под себя, прижимаю пятки к дивану, накрываюсь пледом.

— И во что будем играть? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, а не дрожал от усталости.

— Знаешь игру «Правда или действие»? — Он слегка наклоняется вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. — Давай скорректируем.

Просто разговариваем. Задаём друг другу вопросы — какие захочешь. Если не хочешь или не можешь ответить — получаешь балл. У кого больше баллов к концу свидания — тот проиграл.

— М-м-м… интересно. — Я прищуриваюсь. — А откуда ты узнаешь, что я отвечаю честно?

Он смотрит прямо — без уклончивости, без игры:

— Всё только на доверии. Я обещаю тебе: либо отвечаю честно, либо отказываюсь — и тогда мне балл. Честность или пропуск. Никаких полумер.

Его слова звучат так просто, что становится неудобно. Потому что я привыкла, что «честность» — это редкость, почти каприз. А он говорит об этом, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Ну хорошо, — киваю. — Я тоже обещаю отвечать честно. Только без пошлых вопросов, ок?

— Обижаешь, — усмехается он, и в уголках глаз мелькает усталая, но тёплая искра. — У нас же только первое свидание. И я — джентльмен.

— Договорились. Кто начинает?

— Дамы вперёд.

Я делаю паузу. Не из кокетства — из осторожности. Потому что первый вопрос — это всегда шаг на лёд.

— Зачем вам это свидание, Михаил?

Он не моргает. Не отводит взгляд. Не приукрашивает.

— Ты мне понравилась. С первого взгляда. Зацепила — и танцами, и песнями, и… искрой в глазах.

От его прямоты пересыхает во рту.

Я тянусь к бутылке с водой — неуклюже, как человек, которого застали врасплох.

Но он перехватывает:

— Давай я налью.

Берёт бутылку, наливает в стаканы — мне полный, себе чуть меньше. Протягивает. Его пальцы почти касаются моих — и я ловлю себя на мысли, что не хочу отстраняться.

Потом он достаёт из кармана блистер с таблетками.

— Цитрамон. От головы. Болит, когда не сплю по ночам. Поделиться?

— Нет, спасибо. Голова не болит.

Пью воду. Холодная. Освежающая.

Из колонок тихо вступает следующая песня.

Тоже из моего плейлиста.

Совпадение?

— У тебя очень красивое имя, — говорит он — И от него так много производных. Какие нравятся? Какие — нет?

Вопрос кажется простым. Но имена — это про то, как тебя видят.

— Ну… София — нормально. «Софа» — в основном так друзья называют. Родители ещё «Соней» зовут.

— А не люблю… — морщусь, — когда говорят «Софья». Звучит как из XIX века, и грубо как-то. А «Софочка» — вообще… — закатываю глаза, — как из анекдота.

Он смеётся — тихо, без издёвки, с настоящим пониманием.

— Принял — «Софочка» табу.

— Кем вы тут работаете, Михаил? — спрашиваю, осторожно возвращаясь в игру. — Вы администратор?

— Нет. Владелец. — Он произносит это спокойно, без пафоса. — Но сегодня за некомпетентность пришлось уволить администратора, поэтому временно заменяю.

Вот как…

Всё сразу встаёт на свои места. Его уверенность. Отношение персонала. Даже то, как охрана замирает, когда он проходит.

Он не просто работает здесь.

Он — хозяин. И, судя по всему, не только клуба.

— У меня не только клуб, — добавляет он, будто угадав мои мысли. — Если интересно, расскажу?

— Нет, — отвечаю чуть резче, чем хотела. — Пока достаточно.

Он не обижается. Просто кивает и берёт чайник:

— Чай налить?

— Давайте.

Тишина. Только пламя свечей потрескивает, да музыка шепчет на заднем плане.

Потом он смотрит на меня — не оценивающе, а… мягко:

— А сколько ты мне ещё будешь выкать?

Я отвожу взгляд, поправляю край пледа.

— Не знаю. Пока не готова переходить на «ты». Вы для меня… слишком взрослый.

Он хмурится. Не от злости — от чего-то более личного.

— У нас всего тринадцать лет разницы, София. Это не много. В отношениях мужчина должен быть старше. Это нормально.

Я молчу.

Может, он и прав — старше-то должен быть. Но не на тринадцать лет. Это не разница — это пропасть. Я росла в мире айфонов и Instagram, а он, наверное, ещё помнит, как звонил по стационарному.

— Давай так, — говорит он, явно чувствуя моё сопротивление. — Какого возраста был твой последний парень?

— Отказываюсь. Это личное.

— Хорошо. Тебе балл.

Он берёт лист, аккуратно чертит посередине линию. Слева пишет «София», справа — «Михаил». В моей колонке — «1».

— Спрашивай. Твоя очередь.

— Вы женаты? Или были?

— Сейчас — нет. Свободен. В отношениях не состою. Был женат десять лет. Развелись год назад. Детей нет. Бывшая — в Москве. Не общаемся.

— А почему… — начинаю я, но тут же осекаюсь. — Ой, не моя очередь.

— Да ладно, — усмехается он горько. — Давай закроем эту тему сразу. Почему развелся?

Я киваю.

— Изменила. С моим другом. Можно сказать — компаньоном.

Он делает паузу, смотрит в чашку, будто оттуда можно вычерпать спокойствие.

— Пять лет… носил рога и не знал.

Улыбается — но в глазах — боль, прикрытая иронией.

— Закрываем тему?

— Да. Ваша очередь.

Он молча подвигает ко мне тарелку с закусками — будто хочет, чтобы я заняла рот, а не думала о его боли.

— Расскажи, — говорит тише, — какой у тебя вкус на мужчин? Хочу понять, что со мной-то не так.

Я смеюсь — нервно, почти беззвучно.

— Даже не знаю… Это сложно объяснить словами. Это не совсем характиристики, типа «высокий, блондин, с голубыми глазами и с чувством юмора». Это больше про… ощущения.

— Ну давай на ощущениях. Попробуй. Я пойму.

— Знаете… У меня мама и папа до сих пор нежны друг к другу. Через сорок лет! Всё так же заботливы, ласковы… Смотрят друг на друга как на сокровище. Я хочу как у них.

— А ещё брат… Он всегда на моей стороне. Даже когда я не права. Чуткий, внимательный. Помогает, решает проблемы. Прощает мне всё. Любит — по-настоящему. Безусловно.

— Понял, — усмехается он. — Ты залюбленная и избалованная принцесса в семье.

— Ну… типа того. Мне повезло с семьёй. Они — лучшие.

— Давай я подытожу, — говорит он, и в его голосе — не издёвка, а сосредоточенность. — А ты скажешь: так или нет.

— Я должен быть чутким, заботиться о тебе искренне.

— Да.

(И тут же вспоминаю: тапочки. Плед. Как он поправил его на моих ногах. Как в сервисе хотел согреть меня кофе.)

— Я должен быть рядом. Не только когда всё хорошо, но и когда плохо.

— Угу.

(Он сидел рядом при допросе. Не вмешивался — но контролировал каждое слово.)

— Я должен решать твои проблемы.

— Естественно.

(Машина. Влад. Полиция — всё в один вечер.)

— Я должен быть милым, но с характером. Настойчивым.

— Наверное…

(Кто ещё устроил бы свидание в 4 утра, зная, что я хочу его испортить?)

— Я должен быть образованным. Умным.

— Да. Хотелось бы.

(Интересно, какое у него образование?)

— С чувством юмора. Харизматичным, но без перебора.

— Точно. Без перебора. А то иногда бесят.

(И это — тоже про него. Даже его «малая» не раздражает — а греет.)

— Я должен быть немного симпатичным. Следить за собой. Неухоженные толстячки — вряд ли в твоём вкусе.

— Да… — шепчу я, глядя на него. На широкие плечи, на руки с сухожилиями, на эту усталую, но крепкую фигуру. Он описывает себя. А я поддакиваю… Как так получилось то?

— Я должен быть чуть старше. Молодые — немного глуповаты для тебя.

Хочу возразить, но… он прав. Просто тринадцать лет — это не «чуть». Это — много.

— Да, — подтверждаю тихо. — Немного старше. Но не сильно.

— И главное, — он смотрит прямо в глаза, — ты должна нравиться такой, какая есть. Без масок. Ты не будешь подстраиваться.

— Да. Это очень важно.

Мы замолкаем.

Смотрим друг на друга.

И думаем скорее всего об одном и том же: он подходит под описание...

И тут он выдаёт то, что выбивает меня из колеи:

— Ну да. Теперь всё понятно.

— Я точно не подхожу.

— Почему?! — вопрос вылетает раньше, чем я успеваю подумать.

Он улыбается — открыто, искренне, с лёгкой хрипотцой в голосе:

— Вот ты и попалась, малая.

Пауза. Глаза — тёплые, почти лукавые.

— Вот и я хочу понять… почему? Расскажешь?

Я замираю.

Потому что он не отрицает.

Он ловит.

И в этой ловушке — не хитрость.

А доверие.

Он даёт мне шанс сказать: «Ты слишком стар. Слишком успешен. Слишком настоящий» — и уйти.

Или… остаться.

— А теперь моя очередь, — говорю я, потому что не знаю, что ответить на его вопрос.

Правда не знаю.

«Возраст» звучит всё больше как отговорка. Как щит, за которым я прячусь от того, что уже начинаю чувствовать.

— Ну давай, — кивает он. — Можно несколько. Я и так получил достаточно информации из одного вопроса.

— Вы… изменяли жене?

— Нет. Я однолюб. И свой выбор предавать не стану.

— Почему нет детей? Не хотели?

— Хотел. Очень. Но не получилось. По анализам — проблем не было. Предлагал усыновление. Она отказалась. Сказала, что не сможет полюбить «чужого» ребёнка.

— А вы бы полюбили?

— Конечно. Родители — не те, кто родил. А те, кто воспитал.

Он делает паузу, почти шепчет:

— Меня тоже усыновили. У меня — прекрасные родители. Они любят меня. Я — их.

— Животных любите?

— Люблю. У родителей всегда были коты. С женой не завели — у неё аллергия. Сейчас никого нет: дома бываю редко, а домашние животные требуют внимания. Настоящего.

Я смотрю на него и думаю: он слишком… цельный.

— Михаил, вы какой-то через чур идеальный. Расскажите пять своих плохих привычек. Или черт, которые — ну, в общем — не совсем позитивные.

Он усмехается — сухо, без пафоса:

— Ну… Я трудоголик. Не дружу с алкоголем: если выпью много — становлюсь буйным. Поэтому стараюсь не пить совсем.

Курю. Иногда. Когда нервы на пределе.

Матерюсь. Часто. Филигранно. Но только в мужских компаниях — при девушках стараюсь держаться.

И… не мою посуду сразу после еды. Гречку потом приходится отскребать от кастрюли — даже после посудомойки.

Я сижу и не пойму: он врёт? Или просто не договаривает?

Потому что если всё это правда — почему он один?

И тут снова сменяется песня.

Звучит Vanessa Paradis — «Joe le taxi».

Опять из моего плейлиста. Точно.

Это уже не совпадение.

— Откуда вы достали мой плейлист?

— ВКонтакте. У тебя страница открытая.

— Вы мне сегодня хоть раз соврали?

— Нет. — Он смотрит прямо. — Для меня враньё — как предательство. Зачем? Я же говорил: хочу, чтобы мы узнали друг друга без масок.

И в этот момент звонит его телефон.

Лежит на столе, экраном вверх.

На заставке — девушка. Молодая, смеющаяся.

Подпись: 🩷Любимая🩷.

Сердце замирает.

Он смотрит на экран. Потом — на меня. Потом — снова на экран.

— Это не мой, — говорит растерянно.

— Да-да, конечно… — выдыхаю я, резко вскакиваю, — а как красиво врал! Филигранно!

Пытаюсь выбежать, но путаюсь в пледе и в его чудовищно больших тапках. Почти падаю.

— София, стой! Это не мой телефон! Это недоразумение!

Я не слушаю. Вырываюсь в коридор.

Клуб пуст. Персонал разошёлся. Только тишина и эхо моих шагов.

Нужно забрать сумку, куртку, переобуться — и уйти. Быстро. Пока не стало ещё больнее.

Он идёт за мной, не отстаёт:

— София, поверь! Я, кажется, знаю, чей это телефон. Пожалуйста…

Я резко оборачиваюсь.

— И чей же?

— Андрюхи. Охранника. Я, походу, перепутал на столе.

— Он ещё тут. Пошли — на месте проверим.

Терять уже нечего. Иду.

Заходим. Андрюха сидит, пересматривает записи с камер.

Телефон — на столе, рядом с его кружкой.

Михаил протягивает:

— Андрюх, кажется, твой телефон по ошибке взял. Тебе жена звонила.

Тот берёт, разблокирует — легко, по лицу.

Михаил берёт свой — тоже разблокирует. Экран чист: ни звонков, ни сообщений.

— Андрей, — прошу я, — перезвоните жене. Она же не просто так звонит в такое время…

— Набери, — подтверждает Михаил.

Он кивает, набирает.

— Катюш, звонила? Почему не спишь?

Тихий, дрожащий женский голос из динамика:

— Андрюш… кажется, начались схватки. Я рожаю. Мне страшно…

Андрей на секунду замирает. Потом — мягко, почти шёпотом:

— Котёнок, ты только не нервничай. Вызывай скорую. Я через час освобожусь и приеду. Сумка же собрана? Документы не забудь…

Михаил хлопает его по плечу:

— Андрюх, дуй к жене. Я сам закроюсь.

— Котёнок, всё будет хорошо, — говорит Андрей в трубку. — Жди меня. Буду через десять минут.

Он хватает куртку и выбегает.

Михаил кидает вслед:

— Семёну напиши — если нужен будет отгул. Удачи.

Тишина.

Мы снова одни.

Он смотрит на меня — пристально, без оправданий.

Я молчу.

Всё внутри дрожит.

— Можем закрыть этот вопрос? — спрашивает он тихо. — Или хочешь — дам свой телефон. Посмотришь контакты, переписки… Вдруг там жена и семеро по лавкам, а я тут тебе свиданья устраиваю?

Я чуть улыбаюсь — неловко, но честно:

— Не нужно. Я верю.

Пауза.

Потом, чуть смягчаясь:

— Вам ещё и за охранника сегодня работать?

Становится его жалко. Он реально трудоголик.

— Да, — пожимает плечами. — Мне не привыкать. Могу и за него, и за официанта, и за бармена.

— И за бармена?

— Да.

— А можете мне коктейль сделать, «Секс на пляже»? Но без алкоголя… Я свой не допила.

Он смотрит на меня — долго, пристально. Потом уголки глаз приподнимаются.

— Пошли. Сделаю. Только совсем безалкогольным не получится — вкус будет не тот. Чуть-чуть добавлю. Только для баланса.

Он направляется за стойку — не как хозяин, а как человек, который знает каждую полку, каждый бокал, каждый шаг.

Я присаживаюсь на барный стул: прохладная обивка, лёгкий скрип под весом, ноги болтаются — босиком, тапки сразу же сваливаются.

Он движется уверенно, без спешки. Ловко достаёт высокий бокал, несколько бутылок — стекло, этикетки едва различимы, — две упаковки сока и совочек со льдом. Лёд звонко постукивает о стекло. Звуки — чёткие, почти музыкальные: плеск жидкости, хруст кубиков. Получается красиво: красновато-оранжевый напиток.

Потом берёт дольку апельсина, аккуратно накалывает на край бокала. Добавляет коктейльную вишню — глянцевую, красную, с блеском.

Вставляет яркую, почти неоновую трубочку — розовую — и протягивает мне.

Делаю глоток.

— М-м-м… класс! — вырывается искренне. — Ещё и с вишенкой… Бармен мне её не добавлял. А я их обожаю.

Он не отвечает сразу. Просто наклоняется, достаёт из-под стойки банку с вишней — ту самую, густую, в сиропе, с этикеткой на итальянском — и ставит передо мной.

— Угощайся. На здоровье.

Я улыбаюсь — искренне.

Беру вишенку за хвостик, кладу в рот. Сладко. Прохладно.

Сижу, пью коктейль, закусываю вишней, чувствую, как напряжение медленно стекает по спине.

— Сонь, — вдруг говорит он, аккуратно ставя бутылки по местам, — что там с вопросами? Есть ещё?

А то ты пока проигрываешь.

«Сонь».

Не «малая», не «заноза», не формальное «София».

Это имя, которое звучит только внутри моей семьи — в тепле, в безопасности, в любви без условий.

А теперь — он.

И от этого внутри что-то ёкает.

Я прищуриваюсь, облизываю губы — от коктейля они чуть липкие.

— А вы уже придумали желание?

— Нет, — отвечает он, глядя прямо. — В конце свиданья придумаю. Сначала хочу понять, чем оно закончится.

— Предлагаю закругляться, — говорю тише. — Вы всё равно отвечаете на все мои вопросы… Мне кажется, даже если начну жестить — смущаться буду я, а не вы. И ещё придётся все эти откровения выслушивать.

Он чуть улыбается — уголки глаз поднимаются, голос становится мягче:

— Совсем больше ничего не интересно?

— А вам? — спрашиваю в ответ.

— Мне — интересно всё. Могу слушать без перерыва.

Я откидываюсь на спинку барного стула, прижимаю ладонь ко лбу.

— М-м-м… Михаил… а вы точно алкоголя не переборщили? Меня немного ведёт…

— Это от стресса, скорее всего, — отвечает он спокойно. — Я тебе пол рюмки от положенного количества добавил. Даже бармен бы осудил. — Воды?

Я хихикаю — смех выходит неожиданно, чуть звонко, почти девчачий.

— Нет… М-м-м... Михаил… а вы знаете — вам с вашим именем повезло.

Он приподнимает бровь.

— Да? Почему?

— Ну… его как ни крути — оно мягкое.

— В смысле? Не понял.

— Вот есть имена, которые можно грубо сократить: Анька, Машка, Катька… Звучит резко, грубо.

А ваше… — я делаю паузу, чуть усмехаясь, — даже если переделывать — всё равно мягкое. Мишка. Как игрушка плюшевая. Медведь-мишка.

Он замирает. Потом смотрит на меня — долго, пристально — и вдруг улыбается так, что в груди что-то дрогнуло.

— Ууу… София Александровна, — тянет он, намеренно пафосно, — больше тебе не наливаю, ты уже примеряешься, как со мной ругаться будешь?

— Да нет! — быстро отвечаю, но щёки горят. — Я просто так сижу… прикидываю.

— Ну тогда имей в виду, — говорит он, наклоняясь чуть ближе, — я не в восторге, как ты мне «выкаешь» и называешь Михаил. Это почти как Софья для тебя.

— Могу «Михаил Александрович», если так лучше? — поддразниваю.

Он качает головой, но глаза смеются:

— Вот заноза мелкая… Нет. Не лучше. Так — ещё хуже.