Глава 9
— Я дико извиняюсь, но… — медленно проговорила, крепко сжав подрагивающими пальцами кружку. — Ещё раз. Что он сделал?!
Говорила я спокойно, даже вполголоса. Хотя хотелось орать, рвать, метать и убивать. И всё это по отношению к вполне себе конкретным людям. Но голоса я не повысила, это да. Вот только всё равно прозвучало как самый настоящий выстрел. После которого на кухне, с трудом, но всё же приведённой в божеский вид, воцарилась просто таки звенящая тишина.
Я даже моргнула недоумённо, оторвавшись от созерцания медленно плавающих в кипятке чаинок и глянув на притихших членов своей семьи. И под этим озадаченным взглядом мелкие медленно стекли с табуреток под стол. Чтобы уже оттуда смыться в комнату, прихватив тихо повизгивающего щенка и старательно очистив вазочку, стоявшую на буфете, от конфет. А Кир с Данькой, обменявшись кислыми улыбками, снова уставились прямо перед собой, упрямо поджав губы и всем своим видом демонстрируя острое нежелание говорить о случившемся.
Я сощурилась, медленно вертя в пальцах несчастную кружку. Сбоку кто-то тихо хмыкнул, отвлекая меня от неприятных мыслей. Недовольно вздохнув, я скосила взгляд на мило улыбающегося байкера. Искренне недоумевая, как он умудрился остаться не только на кофе, но и на всё остальное.
Ярмолин же, напротив, ни о чём не гадал, нет. Он являл собой сосредоточие спокойствия и благодушия, роясь в телефоне. Сверкая возмутительно довольным видом и неизменно вежливой, бесившей до зубного скрежета, улыбкой. За которую его сейчас вполне искренне хотелось прибить.
Или поцеловать. Тут я, почему-то, так и не могла определиться.
Тряхнув головой, я зажмурилась и потёрла переносицу, отгоняя неуместные сейчас мысли. После чего всё так же, вполне себе спокойно повторила, правда почти по слогам:
— Что. Он. Сделал?
Братцы упрямо хранили молчание, насупившись ещё сильнее (хотя, казалось бы, куда ещё?), не поднимая на меня взгляда. И только неугомонная Валерия, гордо носившая фамилию Ярмолина и звание младшей занозы в заднице…
В смысле, младшей сестры одного слишком настойчивого блондина, да. Так вот, только Лерка смотрела прямо на меня, внимательно так, в упор. Умудрившись при этом свободной рукой подтянуть к себе тарелку с бутербродами, стоявшую рядом с Алексеем. И вцепившись зубами в один из них, сосредоточенно жуя, она, не моргнув глазом, выдала:
— А я по ходу поняла, чем она тебя так зацепила, брательник…
— И чем же, доктор Фрейд? — «брательник» только бровь вопросительно вскинул, сохраняя воистину буддийское спокойствие и смирение.
И в этом я его искренне понимала и поддерживала. Боюсь, с нашими родственниками по-другому просто не выжить. Если реагировать на весь творящийся вокруг беспредел-хаос-трэш-апокалипсис или бедлам (нужное подчеркнуть!) слишком уж бурно и от души.
— Эй, я же не к сексу всё свела! — возмущённо вскинулась девчонка, ткнув в брата зверски надкусанным бутербродом.
— А жаль, — притворно вздохнул Лектор. Я аж чаем подавилась от неожиданности, закашлявшись и старательно не думая о том, как лицо заливает предательский румянец смущения. Полюбовавшись которым, Ярмолин, игнорируя мой возмущённый взгляд, постучал Лерке пальцем по макушке и продолжил, как ни в чём не бывало. — Жаль, что молодёжь нынче пошла… Непросвещённая. Чтоб ты знала, Лерка, Фрейд основоположник психоанализа.
— Да-а-а? — почти натурально удивилась мелкая и с самым задумчивым видом дожевала бутерброд. — Тогда ладно. Ну так о чём я? А! Так вот, она ж того… Милая, тихая, спокойная, воспитанная… А в голосе такие интонации железобетонные… Что даже мне захотелось срочно покаяться во всех грехах своих тяжких! И завещание составить на досуге…
— Нормальные у меня интонации, — я выпрямилась, показательно отодвинув от себя кружку и скрестив руки на груди. Сама не заметив, как в голосе промелькнула совсем уж детская обида.
Кир с Данькой встрепенулись и тихо прыснули, глядя на моё недовольное лицо. Тут же вновь принявшись усиленно разглядывать столешницу, стоило мне на них глянуть. Как будто в переплетении древесных узоров был скрыт весь смысл жизни, ей богу!
— Тю! Обман зрения, загул слуха, точно говорю! — легкомысленно махнула рукой Валерия. И понизив голос, тоном заядлой сплетницы добавила. — Вон, братец мой тоже того… Милый. Пока рот не открыл. А как открыл… — тут она сделала большие страшные глаза, выдав. — Ой, держите меня семеро, да за… Ай! Больно же, изверг!
— Такай прочная и толстая кость не может болеть по определению, — хмыкнул Алексей, отложив телефон в сторону. С минуту он внимательно изучал взъерошенные макушки моих братцев, после чего тихо, очень спокойно проговорил. — Рассказывайте, братцы-кролики. Кто, что, зачем и почему.
И вот вроде бы в голосе его и тоне не было ничего такого криминального. Но желание спорить, почему-то, отпало не только у потирающей многострадальный затылок Лерки, нет. У меня тоже. Что уж говорить про близнецов, наконец-то оторвавшихся от созерцания кухонного стола. Переглянувшись, парни жалобно, синхронно вздохнули и…
Выложили всё как на духу. Без прикрас и без утайки. Смотря прямо на меня виноватым, жалобным и испуганным взглядом. А я…
А что я, собственно?
Пальцы сжали тонкий фарфор, сжимая его с каждым словом всё сильнее и сильнее. Утихшая, было, буря чувств и эмоций, вновь поднялась, закручивая внутренности в морской узел и выворачивая наизнанку все потаённые уголки моей души, все мои страхи и опасения. Заставляя стискивать зубы до боли от злости, и крепко жмурится, пытаясь держать себя в руках. Остро сожалея, что виновники случившегося так восхитительно вовремя и возмутительно нагло отсутствуют.
Ну надо же, как удачно!
Горький чай без сахара ни капли не заглушал ядовитый привкус горечи на языке. История оказалась обыденной до омерзения и тошноты. И от этого ещё более мерзопакостной. Милая тётя Нина (Ниночка, Наташенька, а можно просто мама, ну мы же не чужие люди!) долго присматривалась, а сегодня, заметив, что я ушла в универ с утра пораньше, решила, наконец-то, показать зубки. Точнее, продемонстрировать моим домашним, кто ж тут хозяин и кого бояться и уважать надо.
К её неудовольствию, старшие близнецы, проспавшие к первому уроку и собиравшиеся в ускоренном темпе, попытку построить из себя заботливую мамочку не оценили. Вполне справедливо заметив, что она им никто и звать её никак. Тем самым, видимо, оскорбив её до глубины нежной, творческой, ранимой натуры.
Сказала бы, я какая у неё натура… С оттенком прелюбодеяния, прости господи! Но как говорится, не доказано — не факт, да.
Ну так вот. Услышав недвусмысленный такой посыл и совет не лезть не в своё дело, милая тётя Нина пошла дальше. И в ультимативной форме заявила нашему «любимом» папочке, что он должен научить детей послушанию. Что я, дескать, совсем их запустила, совеем они, млять от рук отбились! Ты же отец, ты же глава семьи, чтоб тебя!
— Ублюдок, — беззвучно прошептала, чувствуя, что держать себя в руках с каждым словом, с каждым взглядом на понурившихся мелких, становится всё тяжелее. — Какой же ты ублюдок… Папочка.
И нет, мне не стыдно за такие слова в адрес собственного, пусть и непутёвого, но родителя. Совершенно. Потому как доведённый до нужной кондицией хитрожопой сучкой Ниночкой Артём Романович Снегирёв решил поиграть в отца. В отца, который одним своим суровым взглядом строит на плинтусах всю свою большую, шумную семью. В отца, пользующегося непререкаемым авторитетом у собственных отпрысков.
В заботливого, заботящегося о своих детях отца, да. Отсутствовавшего в их жизни почти всю их сознательную жизнь!
Опустив голову, я продолжила разглядывать остатки чая в кружке. Стиснув вторую руку в кулак так, что ногти болезненно впились в ладонь, оставляя следы. Сжимаясь от фантомной беспомощности, сковавшей меня изнутри. От острой, безотчётной ненависти к себе, за то, что не смогла предусмотреть, понять, предупредить, защитить. Ведь кто бы сомневался, что попытку отца изобразить хоть какое-то подобие воспитательного процесса никто не оценил!
Ведь кто бы сомневался, чем это всё может закончиться…
Парни и так не особо терпимые к давлению, а ещё и доведённые за эту неделю в край, закономерно вызверились. Высказав всё, что думают и о нём, и о его пассии, ни капли, не стесняясь в выражениях. Выплеснув всю накопившуюся злость и обиду. За себя, за мелких… За меня. Мастерски проехавшись по всем больным мозолям и ни капли в этом не раскаиваясь. Даже после того, как он, не выдержав, отвесил обоим братьям полновесные пощёчины. Да так, что Данька от неожиданности влетел виском в косяк, а Кир впечатался носом в дверь.
Неделя домашнего ареста стала апогеем сего воспитательного процесса. После которого пришлось стирать разводы крови с пола, маскировать синяки тональником и врать классному руководителю про больничный и необходимость постельного режима. О том, чтобы позвонить мне мальчишки даже не подумали. Не хотели признаваться в собственной глупости, слабости и…
Просто не хотели, чтобы я волновалась. А мелкие и вовсе обиделись. Глупо так, по-детски, но затаили обиду, да. Ведь для них я была символом безопасности, тем, кто всегда защитит, тем, кто будет на их стороне. И тогда, когда это было важнее всего, меня рядом как раз таки и не оказалось, да.
Судорожный вздох сорвался с закушенных губ. Кружка жалобно, предательски тренькнула под напором побелевших пальцев. И развалилась на две неровных части, только чудом не поранив руку и не облив уже чуть тёплым чаем. Сморгнув накатившие на глаза слёзы, я сгорбилась, опустив голову ниже и не глядя по сторонам. Нет, я не спорю. Мне далеко до звания «идеальная мать». Хотя бы потому, что матерью-то я никогда и не была, так и оставшись для четырёх мальчишек старшей, любимой, слишком порою их опекающей сестрой. Нет, я не отрицаю. В их воспитании я явно где-то дала маху, что-то упустила, за чем-то не досмотрела. Впрочем, как и в любой другой нормальной семье со здоровым, активным ребёнком, чего уж тут говорить. Вот только…
Грудь сдавило от нелепой, эмоциональной, но такой ощутимой боли. И, не выдержав переполнявших меня чувств и невысказанных слов и мыслей, я с размаху ударила кулаком по столу. Разбрызгивая повсюду разлитый чай, разметав осколки чашки в разные стороны. Мальчишки вжали головы в плече, явно думая, что причиной моей злости стали они, но я этого даже не заметила, глядя на тонкую алую линию на краю ладони. Случайный, мелкий осколок рассек кожу, оставив неглубокую, но сильно кровоточившую царапину. А в голове царил полный раздрай, в котором набатом билась одна единственная мысль.
Плевать, какая я мать! Плевать, какая сестра или просто человек, член этого чёртова гражданского общества! Вот честно, плевать! Плевать, как я воспитываю своих братьев, это только наше личное дело, в конце-то концов! Но кто, кто вашу ж мать дал ему право поднимать руку на моих детей? После того, как сам он оставил их?! Кто?!
Кто?!..
— Нат… — тихий голос Даньки, полный вины и боли стал последней каплей, всё же переполнившей чашу моего эмоционального равновесия. Крупно вздрогнув, я резко вскинулась и дёрнула плечом, уходя от его прикосновений. Мальчишка от этого громко сглотнул и поник ещё сильнее, совсем уж беспомощно протянув. — Ну Натка-а-а…
А я не могу. Не могу ему ответить, проглотив вязкий ком горечи в горле. Не могу больше держать себя в руках, чувствуя, как подавляемый клубок эмоций окончательно выворачивает наизнанку мою душу, срывая последние остатки предохранителей. Ненависть, и к себе в первую очередь, колючим и злым клубком катается где-то внизу живота, вызывая холод вдоль позвоночника. Кисло-горькая вина, острая и безысходная, бьёт под дых, выбивая из лёгких остатки кислорода, а из головы сумбурные мысли и идеи. И я не могу.
Не могу говорить, не могу обнять своих братьев и пообещать им, что всё будет хорошо. Не могу взять себя в руки и начать действовать, привычно задвинув все свои переживания куда подальше. Поступок отца стал той самой соломинкой, что переломила спину верблюда, заставив в полной мере ощутить насколько же я, всё-таки, беспомощна и одинока.
Насколько я на самом деле могу справиться с собственной жизнью и жизнью своих братьев. Точнее, не могу. И осознание этого топит меня в водовороте эмоций, топит с головой, накрывая такой внезапной и совершенно неуместной истерикой. Когда уже было плевать, кто рядом, плевать, кто это видит и как это выглядит со стороны. Тихо всхлипнув, я сжалась в комок, закрыв лицо ладонями. Не в силах больше сдерживаться, не имея на это никакого желания и поддаваясь всем своим страхам, всей боли и обиде, клокотавшей глубоко в душе. Повторяя про себя раз за разом один и тот же вопрос.
Зачем? Зачем ты вернулся, папа?! Зачем?!
* * *
Это было страшно. Действительно страшно видеть, как содрогается в горьких, жутких рыданиях твоя девушка. Видеть и чувствовать, как где-то в душе зарождается холодный, расчётливый гнев. Осознавать, что когда больно ей, тебе тоже приходится не сладко. Признавать, полностью и безоговорочно, что прочно увяз в чувстве под названием «любовь» и не имеешь никакого желания выбираться наружу.
С лёгкой, такой неуместной улыбкой думая о том, что всё у них в банде через жопу в личной жизни. Им бы выбрать милую, ласковую, домашнюю девочку. С хорошими, заботливыми родителями и без багажа проблем за спиной. Без проблем, тайн, загадок в прошлом и надвигающихся неприятностей в перспективе. Скольких бы проблем можно было бы избежать, а?
Взяв в руки телефон, Алексей отправил пару сообщений. Глянул на близнецов, не знавших, то ли схватить сестру в охапку, то ли спрятаться куда подальше и окликнул замершую в напряжённой позе мелкую:
— Лерка.
Та аж подпрыгнула от неожиданности, схватившись за сердце. И резко обернулась, недовольно зыркнув на брата:
— Ась?!
— Парней в охапку и брысь на улицу. Ромыч вас заберёт. Сделаете все, что он скажет, ясно?
— А… — не сумев подобрать слова, девчонка сделала неопределённый жест рукой, охватив им и кухню, и сжавшуюся в комок Нату, и застывших в дверном проёме мелких, мявшихся и не знающих теперь, куда себя деть.
Вившийся рядом с ними щенок тихо поскуливал, периодически срываясь на вой.
— Младшие пусть в комнате посидят. Тихо и не высовываясь. Могут?
— Могут, — тихо откликнулся один из старших братьев, кажется, его звали Кирилл. Взъерошив волосы на макушке, он беспомощно оглянулся на сестру. — Но… Мы…
— Всё будет хорошо, — хмыкнув, байкер покачал головой.
С минуту они боролись взглядами. Парень упрямо поджимал губы и стискивал кулаки, явно взвешивая все «за» и «против». Его брат, встав рядом, молча разглядывал пол под ногами, а Лерка…
Лерка светилась, как чёртова лампочка Ильича, выглядя до неприличия довольной. Не смотря на обстоятельства и всё случившееся. И что-то подсказывало Ярмолину, что в этой хорошенькой, светлой головке танцуют тараканы, сорвавшие неплохой куш на подпольном, мысленном тотализаторе. Он, конечно, верил в совпадения и в то, что в этой жизни все случайности не случайны, но…
Но. Слишком много уж факторов, говорящих о том, что между младшим поколением двух семей был сговор. С явной и очевидной попыткой сводничества. Потому как впервые в жизни, на памяти самого мужчины, вредная мелкая поганка искренне одобрила его выбор девушки. И не менее искренне переживала, как за неё, так и за её семью. Вон, аж ёрзает на стуле, не зная, за что хвататься, что делать и страдая от невозможности что-нибудь эдакое сказануть.
Последнее для этого шила было сродни катастрофе. Ну не могла она молчать, не могла и всё тут! И, всё-таки не выдержав, выпалила:
— Если ты её обидишь — убью! Чес слово!
Лектор на это только бровь издевательски выгнул. Но заметил, как расслабились близнецы и, глянув друг на друга, кивнули собственным мыслям. Между ними как будто была необъяснимая, мистическая связь, позволявшая не обсуждать многие вопросы вслух. Что с одной стороны было просто фантастикой, с другой — несколько пугало. Впрочем, задуматься над этим вопросом байкеру не позволили. Телефон пиликнул оповещением о сообщении. И прочитав его, он тихо, но весомо рыкнул:
— Брысь отсюда. Вас уже ждут. Лерка, ты за главную
— Яволь, майн либен фюрер… Эй, плотва недобитая! Какого… Я не понял, на улице далеко не май месяц и даже не июль! Или мы на Мальдивы смотались случайно между делом?! Марш одеваться!
— Лерка, ты…
— Красивая, обаятельная, привлекательная? Знаю, читала поэмы на заборе в свою честь. Три орфографические ошибки в слове любовь это было сильно! Даже для тебя, Снегирёв. Ну?! Собирайтесь, живо!..
Дальнейшие споры байкер с чистой совестью слушать не стал. Вполне справедливо рассудив, что эти детишки сами разберутся, а Костин сумеет проконтролировать их бурную деятельность и направить её в нужное русло. За одним развеется блин, лыцаль печального образа и проветрит запылившиеся от циферок, отчётности и накладных мозги. Так что, отключив звук на телефоне, он встал и прикрыл дверь на кухню. И обойдя стол по кругу, подошёл и присел на корточки перед сгорбившейся Натой. Его обожаемой Совушкой-сплюшкой. И да.
Им бы действительно выбирать девушек осмотрительней. Не видаясь в омут с головой, не изображая из себя благородных рыцарей на железных конях. Не взваливать на себя чужие проблемы и не ставить чужие интересы выше собственных. Ценить свободу всегда и во всём и бунтовать против любых ограничений. Кажется, именно так считают те самые, крутые «байкеры» на старом, отечественном металлоломе?
Вот только, тихих, мирных и ласковых не хотелось. И свободой своей поступаться ради них не тянуло. К тому же, как бы странно это не звучало, мотоцикл для байкера был не просто средством передвижения. Он был живым, норовистым, своенравным зверем. Который не каждого к себе подпустит, и не каждый сможет подойти к нему, стать с ним таким же единым целым, как и его хозяин.
Домашняя, послушная девочка — это точно не для них. Да и скучно ж будет жить!
Тихо фыркнув, Лектор осторожно коснулся пальцами тонких запястий и, с лёгкостью преодолев слабое, но такое отчаянное сопротивление, стянул девушку с табуретки прямо к себе в объятия. Устроившись прямо на полу и ни капли этого не смущаясь. Сжав вздрагивающую Совушку в сильных объятиях и укачивая её как маленького ребёнка. Честно говоря, не имея ни малейшего представления о том, что сказать и как…
Чтобы не прозвучало как реплика главного героя сопливых мелодрам. Его чувство прекрасного такого точно не переживёт!
Одна беда, нужных слов не находилось, а те что были явно не подходили к ситуации. Поэтому он предпочёл промолчать, уткнувшись носом в макушку Наты, закрыв глаза и мурлыкая под нос любимую мелодию. «Потерянный рай» группы Ария почему-то теперь прочно ассоциировался с его колючей и вечно сонной Совушкой. С лёгкостью сплетаясь с тем спектром чувств, что поселились в суровой байкерской душе.
И не вызывая никаких противоречий, совершенно. В отличие от других членов банды Лектор не собирался ходить вокруг да около, совершенно. Как там Сплюшка выразилась? Дубинкой по голове, признанием по сердцу и всё, на плечо и в берлогу?
Хм, а любопытная же мысль… Жаль, не осуществимая пока что.
Хотя…
* * *
Будь моя воля, я бы вечность сидела вот так. На полу, на собственной кухне. В объятиях байкера, мурлыкающего себе под нос смутно знакомую мелодию. Молча. Не имея ни малейшего желания что-то делать, говорить, двигаться, думать. Наслаждаться этим ощущением спокойствия и защищённости, греясь и согреваясь изнутри. Но…
Это чёртово «но». Вечно оно всё портит.
— Извини, — устало вздохнув, я закрыла глаза, потершись щекой о рубашку на груди блондина. — За это.
— А говорят, что Совы мудрые птицы… — задумчиво протянул Ярмолин и насмешливо фыркнул. — Видимо, к Совам-сплюшкам это не относится, да…
— Сволочь, — я беззлобно огрызнулась в ответ, не сильно ущипнув его за руку. И, подняв взгляд, щёлкнула его по носу. — Гадкая. Языкастая. Мозгоклюйная…
— Любимая.
— Любимая, — согласно вздохнула, признаваясь в этом не только самому Ярмолину, но и себе.
Бегать от проблем и откровенных разговоров? Это я могу, это я с лёгкостью и радостью. Только вот врать себе — последнее дело, да и получается оно у меня из рук вон плохо. Особенно, когда дело касается чувств, эмоций и… Одного конкретного преподавателя по праву, да.
Впрочем, слетевшее с губ признание, не помешало мне едко уточнить:
— Но всё равно сволочь. Первостатейная!
— Я смотрю, тебя это та-а-ак напугало… — Лектор коснулся губами моей макушки. Тихо уточнив. — Ты из-за этого от меня всю неделю бегала?
Понять, о чём вопрос особого труда не составило. Я невольно вжала голову в плечи, по-прежнему не шибко горя желанием втягивать настырного байкера в ворох собственных внутрисемейных проблем. Но настойчивая, глупая и такая заманчивая мысль поделиться хоть с кем-то всеми своими трудностями и переживаниями оказалась сильнее. И, сев прямо, я криво улыбнулась, разглядывая собственные пальцы, с местами обломанными ногтями:
— Когда твой дом — это линия фронта, а ты единственный гарант безопасности и хоть какого-то мира… Не до личной жизни как-то было, знаешь ли. Домой заходишь и не знаешь, чего ждать и как реагировать на происходящее… Как тут о личной жизни думать-то?
Вздохнув, я взъерошила волосы на затылке. Случившаяся истерика меня, конечно, не красила. Но после неё стало чуточку легче, а на душе воцарилась блаженная тишина и опустошённость. И чувство тёплой благодарности, топившее меня изнутри. За то, что этот упрямый байкер остался рядом. Просто остался рядом.
Пожалуй, только за этого в него стоило бы влюбиться. Ещё сильнее и ещё больше.
Единственное, что меня нервировало, это осознание, свалившееся на мой заторможенный мозг. Осознание того незначительного факта, что папа с милой, любезной Ниночкой, вряд ли ушли далеко и надолго. А значит, в скором времени мне предстоит не только снова встретиться с ними лицом к лицу, но и поговорить. И чёрт бы меня побрал, если я знаю, что мне делать, как себя вести, как вообще строить этот разговор и…
Что говорить-то? У меня вместо слов одни сплошные междометия, исключительно нецензурного содержания! И тяга. К нанесению тяжких, телесных повреждений, угу.
Невольно хихикнула, закрыв глаза ладонью. Вот же ж действительно, с кем поведёшься от того и наберёшься. Уже не только выражаться, мыслить начинаю как заправский правовед со стажем, дальше-то, что будет?
— Как думать? Много. Много и часто, Совушка, — Лектор осторожно провёл пальцем по моей щеке, и я невольно поёжилась от приятных, щекочущих ощущений. — А ещё было бы неплохо делиться со своим бойфрендом тем, что тебя беспокоит. Не поверишь, скольких проблем и трудностей можно было бы избежать…
Упрёк был справедливым, хотя и прозвучал беззлобно, с добродушной насмешкой. Я глаза к потолку возвела, несильно ткнув его кулаком в плечо. Тут же задушено пискнув, когда меня резко дёрнули на себя, коротко и сильно поцеловав. Так, что дух захватило и по телу растеклось приятное тепло. Тут же оборвавшееся, стоило Лектору отстраниться и сдержанно, притворно безразлично поинтересоваться:
— Ну и? Где эта Злая Королева и покорный ей Охотник?
Я от неожиданности даже не сразу сообразила, о чём идёт речь. А когда поняла, хрипло хохотнула и, уткнувшись лбом ему в плечо, недовольно протянула:
— Между мной и Белоснежкой нет почти ничего общего! И почему Белоснежка-то? Почему не Рапунцель, Снежная Королева там, Спящая красавица? Золушка, в конце-то концов?!
— За сказочную подоплёку прозвищ и аллегорий в нашей банде отвечает Шут. Такие сказки рассказывает, любо-дорого посмотреть, как народ лапшу с ушей снять пытается. Безуспешно, к слову, — Алексей насмешливо фыркнул, подтолкнув меня в спину, вынуждая подняться. И встал следом, небрежным жестом отряхнув свои джинсы. — Но в этот раз я склонен с ним согласиться… Так что быть тебе Белоснежкой, как бы ты не отнекивалась, — и прежде, чем я успела хоть что-то на это возразить, тут же меня огорошил вопросом. — У тебя кофе есть?
— Э-э-э… — от неожиданности я не сразу нашлась, что ответить. Моргнула пару раз, потёрла глаза и ткнула пальцем в кухонный шкаф у холодильника. — Там. А что ты… Зачем тебе?
— Кофе хочу нам сварить, ты против? — на меня бросили хитрый, многообещающий взгляд.
От которого мне сразу расхотелось возражать и спорить. И, усевшись на табуретку у стены, я подпёрла щеку кулаком, поставив локоть на стол, принявшись наблюдать за тем, как байкер хозяйничает на моей многострадальной кухне.
Вытащив турку, кофе (молотой, стоивший мне почти целой состояние и так ни разу и не открытый), какие-то специи и бутылочки с сиропами, скопившиеся там за всё это время. Осмотрел каждый, попробовал и, оставив парочку, убрал остальное в шкаф. После чего закатал рукава до локтя, занявшись каким-то, только ему понятным ритуалом. Явно имевшим к приготовлению кофе какое-то очень отдалённое отношение.
И это я, как бармен говорю. Варить кофе мы умеем, хотя до звания бариста лично мне ещё очень и очень далеко. Но таких плясок с бубнами я даже в лучшем кафетерии города не видела, ни разу!
Впрочем, в данный момент мне на это было глубоко и совершенно наплевать. Я просто залипла на его руках, с татуировками на запястьях до самого локтя. Они выглядели удивительно гармонично на тронутой загаром коже, дополняя образ моего байкера. Этакую смесь серьёзности, делового стиля и абсолютной, невероятной безбашенности, скрытой где-то там, глубоко внутри. До поры до времени, так сказать.
Пока ему в голове что-нибудь не стукнет.
А ещё я с удивлением наблюдала за тем, как ловко и изящно мужчина не самых скромных габаритов обращается с посудой, то быстро смешивая ингредиенты, то задумчиво созерцая из несколько долгих секунд. И глядя на это, я испытывала такое странное, но приятное чувство удовлетворения.
Задумчиво почесав бровь, я ещё раз оглядела с ног до головы неторопливо передвигавшегося по кухне мужчину. И вздохнула, признавая очевидный, пусть и всё ещё невероятный для меня факт. Этот вредный, несносный, невыносимый (и далее по списку эпитетов и сравнений!) блондин на моей кухне, в моей квартире и… Ладно, и в моей жизни! Так вот, он смотрелся здесь так правильно и привычно, что должно было быть страшно. Только не было, почему-то.
Нет, в душе царила целая буря из самых разнообразных эмоций и чувств. Смущение? Ага. Волнение? Куда ж без этого? Удовольствие от заботы и беспокойства? Влюблённость? Да, да и её раз — да! Вот только в этом разнообразии страхом даже и не пахло, увы.
Хотя то, что кое-кто пёр вперёд с изящностью и грацией танка, слегка напрягало, да. Правда, не настолько, чтобы переживать об этом.
— Снегирёва, опять спишь?! — привычный ехидный оклик вывел меня из состояния созерцательного умиления, в котором я пребывала последние минут пять. Тряхнув головой, я вопросительно вскинула бровь, укоризненно глянув на посмеивающегося Лектора. — Так где ваша… М-м-м… Самая значимая часть семьи-то? Ну, по их версии, конечно же.
— Понятия не имею, — честно призналась, осторожно принюхавшись к чашке с горячим напитком, поставленной прямо передо мной. И закрыла глаза от удовольствия, кофе пах умопомрачительно. — Если ушли, то недалеко. А значит…
Что именно «значит» я так и не договорила. Хлопок двери оборвал меня на полуслове и я вздохнула, выпрямившись и посмотрев на застывшую на пороге кухни парочку. Невольно соглашаясь с Марго, обозвавших их Бараном да Ярочкой. И в кои-то веки, глядя на светившуюся от счастья Ниночку, на криво и самодовольно улыбающегося отца, смотревшего на неё влюбленными глазами, я была с ней полностью согласна.
По-моему, они друг друга стоят. И смотрятся рядом ну очень уж органично…
— Ой, Наташенька! А ты уже дома, да? — весёлое щебетание этой белокурой, холёной стерляди резануло по ушам. И я поморщилась, глядя, как заправив прядь волос за ухо, Ниночка продефилировала по кухне, по-хозяйске оглядывая всё вокруг. Её цепкий, слишком уж внимательный взгляд тут же скользнул по моему отстранённому, хмурому лицу. Оценил вставшего сбоку от меня Лектора, подпиравшего спиной стенку и нацепившего свою самую вежливую, ласковую улыбку. И, придя к какому-то своему выводу, мадам радостно заявила, грациозно усевшись на свободную табуретку. — У нас гости? Наташ, девочка моя, почему ты не позвонила? Мы бы и на вас купили что-нибудь… Вкусненькое!
Меня от её тона, от этой манерности и преувеличенной семейности ощутимо перекосило. Ей богу, аж подташнивать начало, так сладко и нереально это всё прозвучало. И я перевела взгляд на отца, оставшегося стоять на пороге комнаты. Он тоже улыбался, но при этом смотрел на меня так, что заныла и задёргалась щека, будто её обожгло сильной, хлёсткой пощёчиной прямо здесь и сейчас. Точно такой же, как та, что досталась Киру с Данькой.
Лишь усилием воли я удержалась от желания потереть пострадавшее место ладонью. И растянув губы в горькой, насквозь фальшивой улыбке, я медленно проговорила:
— Здравствуй… Папа. Давно не виделись.
— Здравствуй… Дочь, — тон его голоса был обманчиво миролюбивым. Но я всё равно поморщилась, расслышав в нём те самые, пресловутые железобетонные нотки. От которых пробирало до костей ощущением грядущих неприятностей. На постороннего человека он никакого внимания не обратил. — Ничего не хочешь мне сказать?
Моя улыбка стала чуть шире. Нервно постукивая пальцами по столешнице, я могла бы поклясться, что чувствую на языке горечь от несбывшихся надежд. Как бы пафосно и сопливо это не звучало, ага. Нет, это было бы смешно, если бы не было так грустно. Ведь я каждый раз, каждый чёртовый раз вставала на одни и те же грабли. Прощала ему все выходки, вытирала слёзы, обижалась и тщательно скрывала эту самую обиду ото всех. И всё равно надеялась на то, что однажды он исправиться. Однажды всё наладиться. Однажды…
Однажды всё будет как в сказке. Как в страшной-страшной сказке с несчастливым концом. А может, теперь всё действительно будет хорошо.
— Я? — притворно удивившись, я склонила голову набок, прикрыв глаза на мгновение, когда Ярмолин, не обращая на зрителей ровным счётом никакого внимания, мягко коснулся губами моего виска. И продолжил подпирать стену, игнорируя зазывные взгляды Ниночки и с неизменной вежливой улыбкой погладывая на моего отца.
— Нет, папа, — аккуратно взяв в руки ложку, я принялась бездумно размешивать сахар в кружке. Даже не задумываясь о том, есть он там или нет. Не до того мне как-то было, лишь бы руки чем-то занять, скрывая собственную нервозность. — Мне тебе сказать нечего. Со-вер-шен-но. Мне другое интересно… Папа. И я очень, очень хочу об этом спросить!
Выдержав небольшую паузу, я зажмурилась и потерла переносицу. После чего всё-таки озвучила свой вопрос, глядя прямо в глаза этому, некогда такому родному человеку:
— Кто ты такой, чтобы поднимать руку на детей? Кто дал тебе на это хоть какое-то право, а?!
Вот всё равно, как бы я не старалась, а голос дал петуха и я только чудом не начала орать. Отец же на мою тираду лишь откровенно поморщился, без труда догадавшись, о чём идёт речь. И, взмахом руки пресекая попытку своей пассии вмешаться в разговор, мягким, нравоучительным тоном заметил:
— Наташ, если ты не забыла, я ваш отец. И мне лучше знать, как воспитывать своих детей.
Чтобы не сорваться и не наговорить ничего лишнего, я прикусила щёку изнутри, усилием воли заставив себя успокоиться. Сделала пару глубоких вдохов, и, не выдержав таки, громко, надрывно рассмеялась, качая головой:
— Отец? Детей? Воспитывать?! — ещё раз громко хохотнув, я едко поинтересовалась, постукивая ложечкой по краю чашки. — А где ж тебя носило, отец, когда я оставалась один на один с четырьмя мальчишками на руках? А? Где ж тебя носило, когда они болели или дрались? Или лезли в неприятности, чтобы отчаянно пытаться самостоятельно выбраться из них? Где ж ты был, папочка, когда я не знала, как достать лишнюю копейку, работая в таких дырах, которые тебе и не снились? По стране катался с комфортом? Баб коллекционировал? Или что?!
— Наталья, не груби мне. Я всегда давал вам денег. Всегда!
— О да, давал, — мой голос сочился сарказмом, хотя я и признавала очевидные факты. Криво улыбнувшись, бездумно потерлась щекой о пальцы блондина, мягко погладившие меня по щеке. Перехватив его руку, я благодарно сжала её холодными пальцами и холодно продолжила, вновь уставившись на отца. — Ровно столько, сколько нужно, чтобы оплатить квартиру и продуктов купить. На пару недель! Знаешь, может, я тебе Америку открою, есть мы хотим постоянно, а не две недели в месяц. А ещё нам надо одеваться, обуваться и, о боже, учиться! Платить за садик, за кружки, курсы, секции. За лечение, если оно должно быть срочным и нужно прямо сейчас! И баловать, да. Детей, папа, нужно хоть иногда баловать. Подарки им дарить, покупать игрушки и тратиться на компьютер, планшет и телефон. И знаешь, это не прихоть, это суровая, блин, необходимость! Чтобы я могла точно знать, где они и что с ними!
Резко выдохнув, я криво улыбнулась, покачав головой. И поинтересовалась невинным таким тоном:
— Так, какие ты там деньги давал? И сильно они мне помогали? Или как?
Ниночка что-то пробормотала себе под нос, явно нелицеприятное и исключительно в мой адрес. Но лезть не стала, умолкнув под суровым взглядом отца. Он же глубоко вздохнул и…
— Я ваш отец. Нравится тебе это или нет, но я имею право жить в этой квартире. Она принадлежит мне точно так же, как и вам! — кулак, врезавшийся в холодильник, оставил на белом, ударопрочном пластике внушительную вмятину.
Я вздрогнула, невольно отодвинувшись назад и чуть не грохнувшись с табуретки. Родитель же гневно сузил глаза, смерив меня таким взглядом, что вдоль позвоночника прошла липкая волна самого настоящего страха. Даже, можно сказать, что эта внезапная вспышка ярости напугала меня до дрожи в коленях.
Только вот остановиться я уже не могла. И не хотела, честно говоря. Если я и сейчас промолчу, этот вопрос так никогда и не решится. А рисковать здоровьем своих братьев я больше не собиралась, совершенно.
— Отец, — я согласно кивнула головой, оставив ложку в покое и отодвинув чашку от себя подальше. И продолжила, чинно сложив руки на коленях. Сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. — По бумажке. По красивой, никому не нужной бумажке и странному стечению обстоятельств. Потому что мне, сопливой, едва достигшей совершеннолетия девчонке никто бы не оставил четверых детей. Без работы, без хоть какой-то возможности их содержать. Да я даже не знала, что делать, как быть и куда бежать, не то чтобы думать о чём-то ещё! Поэтому ты всё ещё не лишён родительских прав и числишься нашим отцом, — переведя дух, я судорожно вздохнула, но сдержалась и как можно спокойнее заметила. — А в квартире ты прописан, это да. Только на этом твои права заканчиваются. Согласно завещанию бабушки квартира отошла полностью мне и братьям. И если ты так настаиваешь, я выпишу тебя отсюда по суду, чтобы и ноги твоей здесь больше не было. Так что… Правильно мелкие сказали. Ты тут — никто. И звать тебя — никак!
Повисшее в воздухе напряжение можно было потрогать руками. Я кожей чувствовала чужую злость и ненависть. И, как это ни странно, источником всего этого был отнюдь не мой нерадивый родитель. Ниночка, до этого внимательно следившая за нашей ссорой, просто пылала праведным гневом, и я могла поставить на кон собственный коллекционный шейкер «Бостон», что инициатором всего этого кошмара была именно она. Она подцепила моего отца на крючок, она же, как говорится, присела ему на уши, рассказывая о том, как же хорошо будет жить одной большой семьёй. И боже, как же это банально, но хотелось ей ни мужика и семьи, нет.
Ей нужна была квартира. Пустая, не обременённая детьми квартира. Вот же…
Стерлядь!
Словно в ответ на мои мысли, молчавшая до этого Ниночка яростно, по-змеиному, зашипела, привстав с места:
— Ах ты… Дрянь! Как ты смеешь так об отце говорить, тварь подзаборная, а?!
И столько праведного негодования, искреннего такого, чистого было в этом вопле, что я не выдержала и коротко хохотнула:
— Надо же, оно говорящее! — мой голос просто сочился сарказмом, и я не пыталась его удержать, смерив эту чужую мне бабу неприязненным взглядом. И пренебрежительно фыркнула, дёрнув плечом. — Вы бы, милая Ниночка, язык бы свой прикусили что ли? Думаете, первая такая умная и изворотливая? Вас тут пачками побывало всяких. И красивых и не очень. Умных, глупых, болтливых, слезливых, искренне влюблённых, рванувших на авось… И география такая обширная, вся Россия и пара стран ближнего зарубежья точно! И все они думали, что вот приедут, будет большая любовь и семья или будет им квартира в хорошем районе, да в большом городе! Только знаете что, Ниночка? — я неприятно улыбнулась и покачала головой, глядя на медленно, но верно окончательно звереющую дамочку. — Засуньте свои амбиции, желания и планы куда подальше. И валите к чёрту из моей квартиры, вместе с отцом моим под ручку! Совет вам, мать вашу, да любовь… Но без нас!
Краем глаза я зацепила какое-то движение, даже повернула голову в сторону пассии своего отца. И коротко вскрикнула, когда меня резко дёрнули за руку, срывая с места и впечатывая в широкую мужскую грудь. Секунду спустя в стену за моей спиной, как раз на том месте, где я сидела, врезалась большая хрустальная ваза из-под конфет.
Разлетевшись веером мелких осколков по кухне. Чудом никого из нас не задев.
— Ты в порядке? — меня осторожно схватили за плечи и встряхнули, выводя из состояния лёгкого ступора. Подняв взгляд, я сглотнула и заторможено кивнула головой, сморгнув набежавшие на глаза слёзы. — Всё будет хорошо, Совушка. Не переживай.
Ярмолин коснулся губами моего лба и решительно задвинул себе за спину. И, засунув руки в карманы джинсов, мягко улыбнулся, оглядев застывших в разных концах кухни вроде как членов семьи.
— Судя по всему, вы Ниночка, — его голос сочился нежностью и той вымораживающей вежливостью, от которой всем, кто хорошо знал байкера, хотелось срочно эмигрировать из страны. — И вы даже не представляете, как это мило с вашей стороны… Делать всё, чтобы получить не условный, а вполне себе реальный срок. Так жаждете попасть на экскурсию в места не столь отдалённые?
— Тебя, млять, спросить забыла! — огрызнулась эта ведьма, скрестив руки на груди. И высокомерно фыркнула. — Вы вообще кто такой, молодой человек? И что забыли в этой квартире?!
— Значит, жаждите. Страстно, — хмыкнул Ярмолин и, кивнув собственным мыслям, перевёл взгляд на моего отца. Тот поджал губы, скрестив руки на груди, но вмешиваться в разговор не спешил. — Ну что ж, знакомство у нас не задалось… Печально, но не смертельно, как по мне. Вот только я вам советую ситуацию не усугублять, всё-таки… Пока побои, нанесённые вашим средним детям, не стали достойным таким поводом посадить вас на пару-тройку лет. Впрочем, — от колючих ноток в его голосе, я невольно поёжилась, шагнув вперёд и уткнувшись носом ему в спину. — Если вам так этого хочется, я с удовольствием помогу осуществить вашу мечту. За одним сделаю то, что надо было сделать с самого начала — лишу вас даже намёка на родительские права. Благо мне на это хватит и терпения, и образования, и денег. Ну и доказательств, конечно же.
— Ты уж прости, сынок… — в тон байкеру откликнулся мой родитель, сделав шаг вперёд и расправив плечи. Тем самым явно пытаясь продемонстрировать своё физическое и моральное превосходство над Ярмолиным. — Но какое у тебя на это право, а?
Осторожно выглянув из-за плеча Алексея, я невольно сравнила габариты двух далеко не маленьких мужчин. Отец был чуть выше и шире в плечах, массивнее и смотрелся куда внушительнее на фоне своего противника. Но я слишком хорошо знала, как сильно отличается мышечная масса от так называемой «творожной». И пусть мой нерадивый отец сохранил относительно стройную фигуру и неплохой внешний вид, я искренне сомневалась, что в реальной драке от него вряд ли будет хоть какой-то толк.
Не против моего байкера, точно. И не тогда, когда Лектор уверен в собственной правоте. Определённо нет.
— Существенное. Я бы сказал, весомой, — Лектор тоже сделал шаг вперёд и широко, почти счастливо улыбнулся. — Как человек неравнодушный и отзывчивый, я не могу оставить свою любимую девушку и её родных братьев в беде. А как человек очень и очень целеустремлённый… — он сделал небольшую паузу, чтобы потом мягко, почти мурлыкая протянуть. — Ради тех, кто мне дорог, я по трупам пойду. И в прямом и в переносном смысле. Я понятно выразился?
— Вполне, — отец нахмурился, явно не понимая, куда блондин клонит.
— Отлично, — Ярмолин довольно покивал головой. — Тогда… Ничего личного, мужик.
И, коротко замахнувшись, от души врезал моему отцу под дых. Добавив ещё и по лицу, когда тот согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Вскрикнув от неожиданности, я рванула было к застывшим на месте мужчинам, но остановилась на полпути. Замерла, сжав пальцы в кулак, и глядя широко раскрытыми глазами, как рухнув на колени, отец судорожно хватает ртом воздух. Как он старательно зажимает пальцами разбитый нос под причитания подскочившей Ниночки, пытавшейся то ли помочь ему, то ли заехать по лицу лишний раз.
С лёгким недоумением осознавая, что в душе от этого зрелища так ничего и не шевельнулось. Абсолютно. Отболело, видимо.
— Не в моих правилах переходить сразу к силовым методам, — Ярмолин небрежно фыркнул, засунув руки в карманы. Легко пожав плечами, он всё так же мягко пояснил, умудрившись встать так, что я всё равно оказалась за его спиной. — Но есть люди, которые понимают только такой язык переговоров. Люди, которым очень уж сильно хочется сломать пару-тройку… Десяток костей. За их опрометчивые и очень неправильные поступки. А своим желаниям я привык потакать, хотя бы иногда.
— Да ты!..
Занесённую для удара руку Ниночки, намеревавшейся вцепиться ногтями ему в лицо, блондин с лёгкостью перехватил. И с этой самой вежливой, неизменной улыбкой тут же её заломил, заставив эту дамочку жалобно заскулить. Всего на пару секунд, но этого хватило, чтобы, получив свободу, повторно нападать она не торопилась.
— Значит так, — окинув моего отца и его пассию нечитаемым взглядом, Лектор холодно заключил. — Из квартиры вы выписываетесь. Как вы это сделаете, меня не интересует, мне важен результат и ваше полное, безоговорочное отсутствие не только в этом доме, но и в этом городе. Если через три дня вы всё ещё будете здесь — пеняйте на себя. Здравствуй суд и доблестные органы правопорядка. И да, на меня в суд подавать не стоит… Будет только хуже. Вам.
— Да кто ты такой?! Кто дал тебе право…
— Три дня, милая Ниночка, три дня. Чтобы сделать ноги и раствориться на просторах нашей необъятной родины. Ну и десять минут вам на то, чтобы собрать в кучу своё барахло и свалить нахер из этой квартиры, — Алексей выразительно постучал указательным пальцем по циферблату наручных часов. И добавил ласково. — Или вам помочь?
— Пошёл ты… — выплюнула эта стерлядь, окатив нас волной чистой, ничем незамутнённой ненависти и презрения. После чего, гордо удалилась с кухни, прихватив с собой моего отца. Так и не проронившего больше ни слова за всё это время. Ну а я…
Проводив эту ненавистную уже парочку взглядом, я ещё пару минут стояла, пытаясь осознать, что всё действительно закончилась. С затаённой радостью слушая их крики и ругань из глубины квартиры. А когда, наконец-то, смогла это осознать, просто шагнула вперёд, уткнувшись лбом в спину блондина. Обнимая его руками за талию и прижимаясь как можно крепче.
— Спасибо, — тихо шепнула, закрыв глаза и чувствуя, как отпускает сковавшее меня напряжение. Растворяясь в тепле и любви одного конкретного байкера.
Ярмолин вздохнул и с лёгкостью вывернулся из моей хватки. Чтобы тут же притянуть обратно в объятия, с притворным разочарованием вздохнув:
— Нет, определённо… Мудрость Сов сильно преувеличена…
Я на эту ехидную фразу только улыбнулась, ткнув его кулаком в бок. Вот же…
Байкер, чтоб его! Такой романтичный момент испортил!