Глава 12

Открываю дверь ванной и вздрагиваю, потому что напротив стоит Гордей: взлохмаченный, сонный, в одних трусах. Я моргаю, пытаясь выкроить из памяти хоть какие-то воспоминания, но там только темнота. Так, ладно, главное, не дрейфить.

– Привет, – улыбаюсь ему, он потирает глаза и, окинув меня взглядом, произносит:

– Рано ты.

– С похмелья спать не могу, – выдаю правду, он усмехается.

– Тогда, может, сварганишь завтрак, пока я приму душ?

Вздергиваю брови. Ну не наглец ли? А впрочем, пожрать не помешает.

– Окей, – говорю ему, проходя мимо и стараясь не смотреть на идеальное тело, – на всякий случай уточню: мы у тебя дома?

Тихомиров насмешливо вздергивает бровь:

– Ага. Кухню, думаю, найдешь.

И уходит в ванную, закрывая дверь. Вот кому наглости не занимать. Ладно, подумаешь, я проснулась у Гордея Тихомирова в одной футболке. С кем не бывает.

В гостиной моего платья и чулок тоже не обнаружилось. Может, он их сжег в каком-нибудь ритуале по отвораживанию Белогородцевой из жизни Тихомирова? Чтобы не мешала развлекаться ему с девицами, присутствия которых вроде не ощущается.

Я успеваю только разобраться с кофемашиной к его возвращению. Гордей надел домашние штаны и майку, я упираю руки в бока.

– Не подскажешь, где моя одежда?

– В моей футболке ты выглядишь скромнее, чем в том лоскуте.

– Предлагаешь отправиться домой в ней? Боюсь, меня не поймут родители.

– А где же блинчики? – смотрит за мою спину на плиту. Я хмыкаю, ставя перед ним чашку с кофе.

– Блинчики я готовлю только после бурной страстной ночи.

– И когда готовила последний раз?

– Да месяца четыре назад, – говорю, не подумав, открывая холодильник и заглядывая внутрь.

Тут же закрываю глаза, сама на себя злясь. Думать надо, Белогородцева, думать!

Поднимаю голову над дверцей и вижу ухмыляющийся взгляд Гордея.

– Просто не все ночи были бурными, – охлаждаю его радость. Хотя, если честно, то я и правда последний раз этим занималась четыре месяца назад. И то, вышло как-то случайно. А до того… Даже думать не хочется. Все равно не вспомню.

Блинчики я, само собой, не жарю, обхожусь обычной яичницей. Но Гордей и ее съедает с аппетитом.

– Я думала, ты не ешь жареное, – замечаю ему.

– А я думал, ты не напиваешься до бессознательного состояния. Видишь, как много мы не знаем друг о друге.

– Подумаешь, напилась... Кстати, почему я в твоей квартире?

– Я не знал, куда тебя деть, ты была невменяема. Просто труп. Отвезти тебя домой я не решился. Да и адрес не знаю точно. Бросить было жалко.

– Какая прелесть, – я показываю ему большой палец.

– Не расскажешь, по какому поводу ты так веселилась?

– Не расскажу, – я сую в рот яичницу и начинаю активно жевать, глядя на него.

Гордей усмехается. После завтрака я встаю, потягиваясь и охая.

– После твоей тренировки у меня все тело болит, – жалуюсь ему.

– А завтра еще бежать с утра, – кивает он с ухмылкой, я показываю ему язык.

– Я подумаю. Отвезешь меня домой?

– Ага, мне все равно в ту сторону.

Платье мне все-таки возвращают. Натянув его, смотрюсь в зеркало, да, я в нем реально выгляжу куда развратнее, чем в футболке Гордея. Чулки прячу в сумочку и выхожу из комнаты. Тихомиров уже переоделся в шорты и футболку, мнется у выхода, увидев меня, скользит взглядом по телу, и у меня от этого взгляда разбегаются мурашки, а сердце почему-то замирает. Нет, надо завязывать со всей этой занимательной физиологией в присутствии Тихомирова, она только мешает действовать по намеченному плану. Хотя вчера он, кажется, снова пошел по.... Не туда, в общем.

Подхожу к туфлям и ахаю. Беру в руки, осматриваю одну нормальную, вторую без каблука. Пытаюсь вспомнить, как я лишилась такого сокровища. Ничего.

– Ты слезала с барного стула и зацепилась каблуком за него. Я тебя поймал, – Гордей снова так пакостно улыбается, что становится ясно: лучше мне не знать всех подробностей. Для собственного спокойствия.

– Спасибо, – говорю, прижав туфлю к груди, он смеется. – Только как мне теперь передвигаться? Босиком, что ли?

Тихомиров вздыхает, а следом подхватывает меня на руки, я ахаю от неожиданности.

– Да ты просто рыцарь, – говорю ему, он усмехается.

– Соседи вряд ли так подумают. Таскаю туда-обратно девиц на руках, – замечает, выходя из квартиры.

– Что, часто таскаешь? – спрашиваю с подозрением.

– Уже второй раз за сутки, – он умудряется запереть дверь, не выпуская меня из рук.

– Это терпимо, – я бессовестно кладу голову ему на грудь и прикрываю глаза.

Хорошо, даже все хвори тела отступают в этих объятьях. Какой же он сильный, тащит, и даже дыхание не сбивается. Только сердце часто стучит. Прямо под моим ухом. Сама не замечаю, как трусь щекой о грудь Гордея, пока мы едем в лифте.

– Ты похожа на кошку, – говорит он тихо, наклонившись к моему лицу. Открываю глаза, смотрю на него и вдруг тону в этих глазах. Может, это похмелье так на меня влияет, но они кажутся такими красивыми, обрамленные пушистыми длинными ресницами, и взгляд такой теплый, нежный... И держит он меня так бережно... Лифт звякает, сообщая о прибытии, и это дает возможность относительно без неловкости прервать наш зрительный контакт. Выходим из подъезда, и я тут же говорю:

– Погоди, подойди к урне.

Гордей молча выполняет, я кидаю туда туфли с грустным вздохом.

– Может, надо было похоронить их с честью? – усмехается Тихомиров. – Эпитафию написать: эти туфли пали в неравном бою с перепившей Белогородцевой.

– У тебя есть отличный шанс сделать это, когда вернешься домой, – язвлю в ответ, – вытащишь их из урны и упокоишь с миром.

– Да, именно этим я и займусь.

Он усаживает меня в машину, я, пристегнувшись, жду, пока Гордей располагается на водительском. Хорошо он смотрится за рулем этой тачки. Выглядит дорого. И он, и тачка.

Что-то я сегодня ему за утро столько комплиментов отвесила, пора с этим заканчивать.

– А ты зачем в наш район? – спрашиваю его.

– У меня там встреча.

– С кем?

– С Леной Алфимовой.

Я подскакиваю на месте так резко, что ударяюсь головой о крышу салона.

– Зачем это ты с ней встречаешься? – спрашиваю тут же. Тихомиров бросает быстрый недоуменный взгляд.

– Ну мы вообще-то общаемся.

– Правда? И как давно? Точнее, и как близко?

– Ты чего вскипела, Белогородцева? – хмыкает Гордей. – Или ревнуешь?

Я краснею, наверное, до корней волос.

– Я – тебя? – выдаю с возмущением. – Больно надо. Просто за Ленку переживаю. Ты, знаешь ли, не оплот нравственности. А что, у вас с Ленкой серьезно, да?

– С чего ты решила? – удивляется Гордей.

– Ну не знаю, ездишь к ней, в кино ходите и кафе.

Он качает головой.

– Ну несколько лет назад у нас был небольшой роман. Если можно так сказать. Точнее, мы некоторое время тра...

– Не заканчивай, – выставляю руку, пытаясь осмыслить услышанное. – Я и так поняла.