Глава 19.

Ломакин долго возился с многочисленными замками, а потом широко распахнул украшенную кованым узором входную дверь.

– Проходите, располагайтесь!

Парочка неловко потопталась на пороге, а потом проследовала внутрь. Аська равнодушно смотрела перед собой, а Димка восторженно обвел взглядом просторный холл, мельком заглянул в кухню, потом в гостиную и аж присвистнул.

– Роскошно!

– Ага, – самодовольно улыбнулся Ломакин и добродушно предупредил:– Комнату выбирать не предлагаю. Тут уже все подготовлено к заезду иностранцев. Можете поселиться в гостиной. Я сейчас вам постельное белье принесу.

Он сразу поднялся на второй этаж, где во встроенном шкафу, притаившемся в конце коридора, лежали комплекты постельного белья, рачительно завернутые домработницей в наволочки. Самым разумным было схватить с полки один из них и бежать к парочке шизокрылых голубей, воркующих или тискающихся на кухне. Но вопреки здравому смыслу Ломакина понесло в спальню. Ту самую супружескую, где когда-то давно занимался любовью с женой, а рядом в кроватке дрых Ромка, тогда еще грудничок. И Нина шептала на ухо:

– Тише, Миша.

А ему слышалось какое-то «тише-мише» и очень раздражало. Да и недолго они спали вместе в этой комнате! Ему ж, дураку, хотелось творить! И под этим предлогом Ломакин оставался в кабинете на первом этаже. А там, между сочинением блатных песен и дурацких стишков для попсы, он переписывался с Тамарой. Сначала о творчестве, а потом и о личном. Тогда казалось, что никто, кроме нее, не понимает его душу творца. Нина вообще не желала ничего слушать. Она выносила Ромку на свежий воздух и, пока он спал, умудрялась сажать цветы. Все клумбы во дворе – ее рук дело. К чести сказать, он не дал засохнуть ни одному листику и отмирающие растения, известные своей недолговечностью, велел сразу менять на точно такие же. Может, зря? Но и сегодня Нинкины клумбы радовали глаз и казались живыми коврами. Гобелены, блин! Профдеформация. Но Нина и в декретном отпуске продолжала работать по удаленному доступу и даже умудрялась что-то продавать.

Ломакин вспомнил, как злился на нее. А она будто не понимала, считая более важным заработать лишнюю копейку, прополоть грядки, разбить клумбы – да все что угодно!– лишь бы не слушать его стихи. А когда он насильно усаживал ее и пытался прочесть что-то новенькое, Тарантуль хохотала и честно заявляла, что слушать дальше не может.

– Я люблю тебя, – искренне признавалась она. – Но от твоих стихов у меня зуд начинается!

Первое время он смеялся, ища то место, где особенно свербит от его стихов. Как там у Гоголя? «Что это у вас, прелестная Солоха?»

Ломакин помнил, как тащил ее в спальню, забывая о стихах.

А позже, сравнивая с Тамарой, обижался на жену. И эта обида, как злой сорняк, проросла в душе и дала ядовитые всходы. Поднялась отравленными колосьями, что просыпались на благодатную почву новыми семенами ненависти. И этот сад успешно взращивался Тамарой, внимавшей каждому слову. Ласковой, спокойной и услужливой в отличие от вечно спешащей Нины.

Свою ошибку он понял почти сразу. Как только переспал с Томкой. Но нежный котенок, только что евший с руки, внезапно превратился в мегеру с железной хваткой. Еще был шанс отступить в сторону. Только Ломакину показалось тогда, что вот-вот Томка со своими связями сделает из него знаменитость, и он сразу же порвет с ней, а Нина ничего не узнает. Ага! Его умная и проницательная жена догадалась сразу же и, забрав сына, в тот же день ушла жить к родителям. Благо идти недалеко, всего пару кварталов.

– Твой поезд ушел, – заявил сегодня Цесаркин. Так оно и было, наверное.

Ломакин отряхнулся от грустных мыслей и, подойдя к окну, по привычке проверил надежность запоров. А подергав ручки на окне и балконной двери, шагнул в гардеробную.

Нащупав под полкой кнопку потайной двери, подождал несколько секунд, пока панель отъедет в сторону, затем осмотрел толстую сейфовую дверь, закрывающую собой вход в небольшую тайную комнату. Они с Ниной звали это помещение бомбоубежищем и никому о нем не рассказывали. Когда-то там хранились пара одеял, противогаз и респираторы и стояла складная кровать. Но сейчас «бомбоубежище» пустовало. Ломакин даже знакомому риелтору не удосужился показать тайник, считая эту информацию строго конфиденциальной и собираясь лично привести сюда нового хозяина дома сразу после продажи.

– Там можно спрятаться на случай пожара, – объяснял он когда-то жене, тыча карандашом в чертеж и указывая на толстые стены и двери, готовые уберечь от любого бедствия и взлома.

Михаил еще раз дернул круглое колесо хитроумного замка, вспоминая, как обучал жену открывать и закрывать дверь. Быстро и не задумываясь. Нинка нервничала, негодующе фыркала и пропускала последовательность движений. А он примирительно целовал ее. Успокаивал.

Ломакин аккуратно закрыл панель, надежно оберегающую вход от посторонних взглядов, и, прислонившись лбом к деревянной створке, тяжело вздохнул. Воспоминания, чтоб их, лезли из всех щелей.

Вот тут, на этой самой кушетке, они с Нинкой занимались любовью, а Ромка – маленький карапуз – сидя в манеже посередине спальни, перебирал игрушки. Михаил вспомнил, как дразня прижималась, а потом всхлипывала в его объятиях жена.

Ломакин мысленно оборвал сам себя:

«Достаточно. Еще не хватало перед малолетками опозориться!»

И уже собрался подумать о чем-нибудь другом, как внезапно понял, что организм никак не отреагировал на горячие воспоминания. Там, ниже пупка, кто-то дернулся разок по старой памяти и успокоился с миром.

«Прав Цесаркин, мой поезд давно ушел, а я все мечусь по перрону. Хотя как точно знать, где именно мой полустанок и моя женщина? Уж точно не Томка!»

Ломакин поморщился и, уже выходя из гардеробной, заметил сложенные стопкой старое одеяло и подушки.

– Заставь дурака, – недовольно пробурчал он, мысленно отругав домработницу. – Тут иностранцы на пороге, а она всякий хлам по полкам разложила!

Мишка на минуту задумался, решая, куда бы деть барахло. Время поджимало. Он и так задержался. Сначала у Тарантульки, а потом здесь, в их старом доме. Ломакин мысленно хмыкнул.

– Допроса не миновать. Не иначе как в прошлой жизни Томка служила в НКВД!

И открыв потайную дверь, быстро побросал внутрь ненужные тряпки. Потом еще раз провел взглядом по полкам и, заметив в углу мини-холодильник с прозрачной дверцей, решил и его припрятать с глаз долой.

– Нужно его домой забрать и в спальне поставить, – пробурчал Ломакин. – А новые жильцы перебьются! –И, невзирая на перезвон бутылок с водой, перетащил холодильник в потайную комнату.

– Потом заберу, – хмыкнул про себя, заранее зная, что появится здесь только через месяц, не раньше. Он спустился вниз и, махнув на прощание Аське и ее нищеброду, отбыл.

А когда уже подъезжал к дому, в голове родились стихи.

– Я привычно засыпаю с Кантом,

Ты дарила томик в день рожденья.

Не смогла ужиться ты с талантом!

И ушла, забравши вдохновенье.

Я читал за завтраком Петрарку

И весьма был расположен к сплину.

Я забыл Олесю и Тамарку,

Навсегда запомнив только Нину!

И Ломакин потянулся за телефоном, чтобы их записать, как поганый мобильник задребезжал-завибрировал. Рогинский. Ничего не оставалось, как ответить:

– Да, Антош. Как там Вера?

– Звоню поблагодарить, – пробурчал недовольно АнтАнт. – Спасибо, что помог сегодня, Мишаня! А что там за собака на мою жену напала? – невзначай поинтересовался он.

– А бог ее знает, – небрежно заметил Ломакин. Хоть и не терпелось вломить Цесаркина с его Гердой, но Мишка остановил сам себя.

«Лично мне никакой выгоды, – пронеслось в голове.– Нинка от Дениса не уйдет. Вон как пялятся друг на друга, искры летят во все стороны, хоть прикуривай! Да и Ромка с ними живет».

– Просто чужая псина? – уточнил АнтАнт. – Вера считает, что это собака Цесаркина. Я его тогда по шею в землю вгоню.

-Нет, – отмахнулся Ломакин. – Это бродячий кобель затесался. Вместе с нами вбежал в подъезд.

– А Вера...

– Да твоя Вера мало что соображала, – рыкнул Ломакин. – Даже на меня драться кидалась.

– Ну я понял, – поспешил вставить Рогинский и быстренько попрощался.

Он прошел на кухню и, порывшись в Веркином холодильнике, выудил полузасохший сыр и полпалки сухой колбасы. Есть хотелось неимоверно. Сколько себя помнил АнтАнт, в минуты раздражения и нервотрепки всегда требовалось пожрать. Он соорудил пару бутербродов и, водрузив их на тарелку, отправился в спальню, где, укрывшись теплым одеялом с головой, стонала ненавистная жена, явно не собиравшаяся становиться бывшей.

– Будешь? – Рогинский ткнул в ее сторону тарелкой, а в ответ услышал протяжный плач. Любая Ярославна позавидует.

– Вер? – осторожно позвал он. – Сейчас чаю принесу.

Она перестала всхлипывать и, убрав с головы одеяло, умоляюще глянула на мужа.

– Антоша, прошу тебя, – забормотала частя. – Найди Асеньку. Ее проклятая Тарантуль прячет.

– А что я сделаю? – хмыкнул Рогинский, вернувшись с чаем. – Пей, пей, легче станет.

– Нина тебе не откажет, – неожиданно заметила Вера. – Если что, пригрози ей.

Рогинский кивнул.

– Пей, Верочка, – пророкотал ласково. – Потом поспишь маленько и полегчает.

Он не стал упоминать, что в высокой кружке кроме заварки разведена таблетка снотворного, специально прихваченная из дома. Звонок Ломакина застал его в ресторане, где он ужинал в полном одиночестве, поругавшись с любовницей. АнтАнт, раздраженно прервав трапезу и рассчитавшись с официантом, принялся последними словами костерить Ломакина. Нашел кому позвонить! А потом замер на месте как вкопанный.

«Прекрасно, просто прекрасно, – мысленно потер он руки. – Отличный способ попасть в квартиру, где обосновалась бывшая жена».

Рогинский заехал домой, опрометью бросился к аптечке и, выудив оттуда незапатентованное снотворное, кинулся к машине. Дал по газам, норовя побыстрее приехать в больницу. Молясь дорогой, кабы Верка не вызвала кого из своей родни. Ту же Люську. Но его почти бывшая жена пребывала в ступоре. Сидела и пялилась в одну точку, словно умалишенная.

«Может, ее в психушку сдать?» – призадумался Рогинский, но решил действовать осторожно. Сперва отвезти домой, дать снотворного и, пока жена спит, достать из сейфа генеральную доверенность, данную ему Верой пару лет назад. То, что нужный документ, позволяющий забрать у жены вообще все, до сих пор находится в сейфе, АнтАнт не сомневался. Во-первых, нутром чувствовал, а во-вторых, прекрасно знал Веру. Она уж точно ни одной бумажки не выкинет. Дура!

Он заботливо склонился над ней, придерживая кружку.

– Пей, пей, белочка, – проблеял, как когда-то в молодости.

Она, глянув на него затравленным взглядом, жалостливо попросила:

– Не бросай меня, Антошенька. Хочешь, гуляй, но ко мне возвращайся. Я так тебя люблю, что даже к Нине сегодня поехала прощения просить.

– А Тарантуль тут с какого боку? – удивленно воззрился Рогинский.

– Ну как же… Вы же... – тихо хмыкнула Вера. – У вас давний роман. Я знаю.

– С ума сошла? – опешил он. – Да я к твоей Тарантуль пальцем не прикоснулся.

– Не ври! – попыталась вскрикнуть жена. – Мишка ее бросил, так она около тебя трется. Я терпела до последнего! Но как увидела, что вы переглядываетесь, не удержалась.

– Нинка хороша, – довольно брякнул Рогинский и даже причмокнул от удовольствия. – Но волевые стильные бабы не в моем вкусе. У меня теперь, знаешь, – решил позлить жену АнтАнт, – девчонки все молоденькие, ласкучие. А лошади со стальными яйцами уже в прошлом. Ты поняла?

– В прошлом? – резко села на кровати Вера. – Значит, точно что-то было!

– С Тарантуль ничего, – пояснил Рогинский. – А в прошлом – ты сама. Никогда к тебе не вернусь, поняла?

Она подслеповато уставилась на него стекленеющими глазами и снова прошептала:

– Вернись, Антошечка...

– Не хочу, – поморщился АнтАнт и резко поинтересовался: – Ты мне лучше скажи, кто наплел про меня и Нинку?

– Известный факт, – пробурчала Вера. – Это все знают. – И устало прикрыла глаза, словно не хотела видеть блудного мужа.

– Вера, – Антон тихо окликнул ее и, убедившись, что жена спит, поспешил в библиотеку. Хотя эту комнату, сплошь заставленную книжными шкафами, так называла только жена. Только вот книги, подобранные по цвету, достать с полки не получилось бы. Все печатные издания, пронизанные тонкими стальными тросами насквозь, надежно крепились в деревянных стенках, создавая единую нерушимую конструкцию. Сам Рогинский читал мало и никак не возражал против затеи жены, а вот Нина Тарантуль, случайно узнав, в шутку назвала их с Веркой вандалами.

АнтАнт отмахнулся от глупых мыслей и залез под письменный стол, скрывающий огромный допотопный сейф, купленный еще в девяностые. Набрал старый пароль, который придумал сам в момент покупки, и вуаля! Толстая дверь плавно открылась, обнажая полки с деньгами и небольшой пластиковый ящик с документами. Антон не стал миндальничать. Выгреб все на пол. И даже залез в верхнее небольшое отделение, обычно закрывающееся на миниатюрный ключик, а сейчас открытое нараспашку. Рогинский залез туда, лениво перебрал пальцами массивные кольца и серьги.

«Жуть», – поморщился про себя, а потом выхватил из общей кучи тонкое колечко с потускневшим от времени изумрудиком. Кольцо матери!

Не то чтобы Антон тосковал без него, не то чтобы умолял Верку вернуть. Нет! Но забрать мимоходом – святое дело. Он сбегал на кухню за объемным черным кульком и, погрузив туда содержимое сейфа, устало глянул по сторонам.

«Нет ли камер?» – осведомился он сам у себя и, отмахнувшись от нелепой мысли, подхватил пакет. Взгляд снова упал на книги, пришпиленные к полкам, и опять в голове пронеслось хриплое Тарантульевское «Вандалы!». Рогинский ощутил, как упустил что-то важное. Вера! Что там она молола, засыпая?

АнтАнт, кинув кулек в коридоре, шагнул обратно в спальню.

– Вера, – позвал он громко. – Так кто тебе про меня и Нинку наплел?

Но жена спала. Так показалось сначала. Слишком спокойное лицо и неестественно вывернутая стопа давали понять, что случилась беда. Рогинский на ватных ногах подошел почти вплотную к кровати и затормошил Веру, в одночасье превратившуюся в куклу.

– Вера… Вера… – проблеял испуганно.

Затем, взяв себя в руки, осторожно положил пальцы на шею жены. Попытался нащупать пульс. Бесполезно. Он постоял с минуту, решая, что делать. Уйти? Так соседи видели, когда он привез Верку. Восстановить время смерти не составит труда. Усилием воли АнтАнт запихнул в сейф содержимое пакета, а потом, набрав телефон скорой, сбивчиво закричал:

– Приезжайте скорее! Спасите мою жену!

«Какой там «спасите», – мысленно содрогнулся Рогинский, тяжело опускаясь в кресло. – Умерла она, умерла!»