Глава двадцать вторая

Я никому ничего не докажу. Проверить легче легкого, и для меня проверка будет не то чтобы унизительной, но мучительной наверняка. Нравы этих времен я уже уяснила. И если признаться, оставить себе небольшой шанс, есть вероятность, что я отделаюсь поркой и, может, монастырем. Если здесь существуют женские.

Старик подозвал жестом стражника, что-то сказал ему, тот кивнул, обернувшись на меня с удивлением, но каким-то ленивым, словно не новость его удивила, а то, что это известно кому-то еще. Шла за стражником я покорно, и единственная мысль была — спать, мыться и снова спать, обещал же старикан дать мне приют ненадолго, но, возможно, уже изменил свое мнение.

Меня привели в шатер — огромную продуваемую палатку со множеством пологов и ходов, препоручили заботам пожилого сурового мужика, показали место — серый полог, казенная кровать, шнурок, в который надлежало звонить, если что было нужно, пообещали прислать целителя и ушли. Я осталась одна, гадая, зачем мне целитель и нужен ли, пришла к выводу, что он должен подтвердить догадку вельможного старикана, наплевала на то, что стирка в это время занятие трудоемкое, и растянулась на кровати. Пока явится мой палач — я посплю.

Но никто не явился. Я спала без задних ног и без сновидений, пачкая простыни и не думая ни о чем и ни о ком — передышка. И понятия не имела, сколько прошло времени и что изменилось, пока я была потеряна для этого мира, черт бы его побрал.

Проснулась я не от звуков, не от того, что кто-то рядом ходил. Открыла глаза, чувствуя утомление и бодрость одновременно, как бывает после слишком долгого сна. Голова побаливала и кружилась, вставать не хотелось, было относительно тихо, воняло гарью и традиционно дерьмом.

Мимо полога кто-то прошел, я насторожилась, но это были не по мою душу. И доктор не появился, только еда поджидала меня на сундучке, которого вчера не было. Рядом с сундучком, под короткой лавкой, на которой были сложены простыни, я увидела ночную вазу и чуть не прослезилась от заботы, но горшок — это так комфортно после поз, в которых мне пришлось застывать до сих пор.

Горшком я пренебречь никак не могла. И если закрыть глаза, можно представить, что я нахожусь в своем мире. Неправильно, сперва стоило слопать завтрак, подумала я, прикрывая крышкой результаты стараний, и решила узнать, что будет, если я дерну шнурок.

Ничего. Явился стражник, взял горшок, я хмыкнула — вот это сервис.

— Погоди, — выговорила я, и голос был нечеткий и хриплый. — Я хочу принять ванну.

Стражник чуть не выронил горшок.

— Помыться, — поправилась я. — Это можно?

Стражник кивнул и вышел. Я села на постель, испачканную порядком, вытерла руки о простыню и принялась завтракать. Есть мне хотелось, организм отдохнул и требовал свое, и раз выпала такая возможность, упускать ее глупо.

Фрукты, хлеб, разбавленное вино, больше похожее на кислый сок, и мясо. Съедобное, а не та нога, в которой я едва не оставила зубы. Я думала, где Ару, куда делся Жак, хорошо бы их всех увидеть, а еще надо найти Люсьену и бежать отсюда как можно скорей. Дожевав кусок и поняв, что больше в меня не влезет, я составила посуду на пол — нет гигиены, значит, нет, — и открыла крышку сундука.

Загадка. Или старикан решил, что у меня от пережитого крыша поехала, или здесь в порядке вещей бача-пош и бурнеша. Если так, подумала я, расправляя мужскую одежду, то я почти спасена. Почти, потому что черт знает, что у меня за семья и как относятся к бача-пош в этом мире. В нашем мире они имели намного больше привилегий, чем женщины, а здесь могли и камнями забить.

И тряпки. Рванина, но чистая, и о том, зачем они в сундуке, догадаться было несложно. Я так и сидела с камзолом и тряпками, разложенными на коленях и кровати, когда явился стражник и пригласил меня мыться.

Я ожидала общественные бани, но нет. Такое же отделенное занавесками тесное пространство с огромной бочкой, ковшом, висящим на ней, и низкая лавка. Я скинула на лавку чистое белье, разделась, оценив ущерб, причиненный мне с момента, как я пришла в этот мир. Неслабо, все тело сплошной синяк, но кроме царапин и ссадин, порой глубоких и обширных, ничего, что говорило бы, что жить мне осталось недолго. Раскидав по полу грязное белье, я забралась по приступочке в бочку.

Комфорт как он есть: даже стульчик, на котором с трудом, из-за роста, но можно сидеть. В норме голова человека должна торчать над краями бочки, у меня все ниже ноздрей оказалось под водой, но я не жаловалась, наоборот. Прекрасно. Блаженство. Не помню, чтобы я испытывала подобное — горячо, расслабляюще, чисто. Относительно, поскольку я подозревала, что ополаскиваться мне придется все той же водой, зато я обнаружила плавающую в бочке мочалку, и не думая, из чего она сделана, пустила ее в ход.

Пусть идет время, мне наплевать. Чем дольше я провожусь, тем позже наступит расплата. Пока вода не остыла совсем, я плескалась, затем вылезла, наплескав на пол, сдернула простыни с лавки, обмоталась ими, посидела, прислушиваясь. Раздавались приглушенные голоса, что-то упало, дерьмом тоже внезапно завоняло как-то явственно. Я отжала волосы, оделась, отметив, что замену туфлям никто не нашел… интересно. Эта одежда все же мужская, обуви моего размера у них нет?

Я отдернула полог и вздрогнула. Стражник, который меня привел, дежурил, ждал, пока я выйду, значит, я под арестом. Погано. Но я кивнула, ловя мокрой еще головой ветер и радуясь, что на улице жарко.

— Господин наместник ожидает вас, — раздался голос, и я, обернувшись, заметила еще одного чиновного старичка. — Вильфонт, адъютант его превосходительства.

Я скривила в ухмылке ту сторону лица, которую Вильфонт не видел.

— Я провожу вас, господин, — продолжал Вильфонт, а я размышляла, как бы удрать. Если разбит лагерь стражников, то что-то похожее, причем недалеко, должны соорудить и уцелевшие горожане, и Люсьена с эльфенком по идее пока пристроились там. — Его превосходительство весьма благодарен вам за ваш героизм и полагает, что его высочество и его величество вас также отметят. Это честь.

Велика честь, когда нечего есть… а мне нечего, надо вернуться к себе и хотя бы еды набрать, если ее уже не утащили. Сколько нам тащиться до Лантора? Так и эльфенок вырастет и начнет говорить.

Вильфонт вывел меня из шатра, и я погрузилась в мельтешение, суету и крики. Люди бегали хаотично, натыкались друг на друга, ругались, но перед нами расступались, когда нас видели. Когда нет — толкали. Мы отошли далеко от шатра, и я уже не поручилась бы, что помню, какой мне нужен. Кажется, вон тот, самый здоровый, но они все были площадью метров триста. Муравейники. Интересно, как их делают?

Я не утерпела и спросила у Вильфонта. Он рассмеялся и с охотой пояснил:

— Гномская работа. Любая вещь, созданная гномами, стоит своих денег, господин.

Он даже не спросил, как меня зовут. Впрочем, для меню им мое имя не нужно, а казнить можно и безымянного…

Одежда была мне по размеру, но не такая удобная, как та, которую я стащила. Зато она обезличивала меня, и никто не обращал на меня внимания: форма и форма. Вильфонт привел меня к красному шатру, попросив подождать. Я кивнула и пару раз мысленно хлопнула себя рукой по лбу. Самая важная локация для атаки? Вон та, ее отлично видно с этого холма. Ну или от наместника и правда кто-то очень хотел избавиться.

Вильфонт вернулся.

— Подождите немного здесь, господин, за вами выйдут, как его превосходительство освободится. У него нежданный гость.

«И ты бы еще дольше провозился», — не сказал, но явно подумал он. Я пожала плечами: подожду, но вот сесть некуда — это печаль.

Я думала, он уйдет по делам, но он вернулся в шатер. Я заскучала. Мерить шагами пятачок у входа было тоскливо. Сбежать? А если мне дадут денег?

Начинало смеркаться. Я спала сутки, не меньше. После ванны голова звенела, а может, это сверчки собрались в траве, отчитывала кого-то в кустах птаха. Обитатели лагеря бросали дела и кучковались для вечерних сплетен. Неподалеку от шатра старикана начали разводить костер, и я все думала пойти туда немного погреться: ветерок холодил тело, я могла и простыть. Но куда интересней было, насколько дистанция от костра до шатра безопасна.

Разговоры доносились до меня любопытные. Обсуждали канваров — их пытались выгнать из развалин города, но местами они умудрились окопаться и даже держать какую-то оборону. На месте уже зачищенном нашли все самое ценное — битую посуду, целый склад оружия и сожженные шмотки. Недогоревшее тряпье канвары защищали пуще жизни. По оценке стражников, в город сбежалось порядка семи-восьми стай общей численностью особей триста, не считая не вынесших разлуки самок, и в город пока никого не пускали. Трупы канваров скидывали в ров, где их с удовольствием и без остатка доедали те самые водные твари.

Рядом с нашим лагерем была и тюрьма, куда отправили всех, замеченных в мародерстве, а также бунтовавших крестьян, не успевших удрать в деревни. Я услышала знакомое имя — Кристиан — и подумала, тот ли это стражник, напарник Ару, или другой. Он сейчас был в охране тюрьмы и помогал ловить бунтарей и мародеров, и я сомневалась, что кто-то вообще разбирался, кто прав, а кто виноват. Я все хотела понять, где же могут разместиться жители города, и покинула пост возле шатра, подошла ближе.

Обсуждали, кто выжил и кто погиб. В доме Лазаря нашли два трупа. Благодарю, я в курсе. Несколько групп людей задохнулись в подвалах. На площади возле ворот была давка, и как хорошо, что тенкелы не знают меры в еде. Так вот зачем эти твари в воде, не только для охраны, сообразила я. Но и тенкелов нельзя закармливать до смерти, тут же просветили меня, поэтому завтра целый отряд отправляют копать новое кладбище. Графиня де Лантор не успела покинуть город, жива, пусть и обезображена, не иначе как Молчащие своей милостью помиловали ее.

Я сделала шаг вперед. Стражники поохали и вернулись к подсчету канваров. Фронт работ их волновал больше, чем графиня.

Я оглянулась на шатер. Ничего. Меня давно бы уже окликнули, но то ли разговор у наместника затянулся, то ли он про меня забыл. Я всегда могу сказать, что мне стало нехорошо и я пошла искать лазарет, ведь доктора мне так и не прислали?..

Палатка лазарета должна выделяться, думала я, пробираясь по лагерю. В конце концов, у меня такая разбитая физиономия, что я ничего не теряю, решила я и поймала первого попавшегося стражника. Он пожал плечами и указал мне на неприметный плоский шатер, мимо которого я уже дважды успела пройти.

На входе меня остановили.

— Я к ее… — К кому? — К графине де Лантор, — поспешно, но все же с достоинством сказала я. С такой рожей…

— Ее сиятельство пока очень слаба, — не глядя на меня, доложил мужчина в окровавленном фартуке. Ну хотя бы у него были относительно чистые руки.

А у меня было дело, не требующее отлагательств. Мои синяки костоправ проигнорировал и взашей меня не погнал.

— Я от командующего Верраде, — многозначительно представилась я, очень надеясь, что все запомнила верно. Целитель изменился в лице. Ну да, по моей физиономии можно предположить, что у Верраде я служу в прямом смысле мальчиком для битья.

Целитель перехватил какого-то мутного низкорослого типа с бородой и что-то ему сказал. Теперь моим проводником был гном из сказки, но важно, чтобы он привел меня куда нужно и не попытался по дороге прикончить.

Зрелище в лазарете было не из приятных: что медицина тут карательная, что санитария на нуле. Стоны, невыносимая вонь, кровь как на бойне. На мое счастье, гном оказался разговорчивым, а может, хотел набрать себе очки.

— Это невероятно, что ее сиятельство выжила! — тараторил он, волоча меня через лабиринты из раненых, отмучившихся и каких-то тюков. Возможно, с трупами. — С такой раной! После пожара! Ее успели вывезти еще до того, как канвары ворвались в город. Благословение Молчащих! Она все время звала господина Верраде, только недавно пришла в сознание, все еще очень слаба и плачет. Вот сюда, осторожно, господин, ох, дохлый канвар, не обращайте внимания, это эксперимент с переливанием крови. Господин королевский целитель считает, что это хорошая возможность проверить, насколько способ поможет выжить.

— Не поможет, — вздохнула я, и гном поперхнулся от обиды.

— Сюда, — оскорбленно буркнул он. Я зашла.

Такая же отгороженная пологом койка с лежащей женщиной. Голова перевязана, слава Молчащим, что тряпки чистые, пусть уже пропитавшиеся кровью. Невысокая, маленькая, хрупкая, и как жаль, что правая половина лица ее изувечена… Я уже видела ее?

Женщина не открывала глаза, я оглянулась. Вот и лавка, такая же, как моя, но вместо простыней на ней корпия, длинные полосы ткани и одежда. Грязная, но сложенная рядом с перевязочным материалом. С точки зрения санитарии сущий идиотизм, с учетом того, что это вещи графини — не удивляет. Не выбрасывать же без спросу аристократическое барахло.

И вещи тоже мне отлично знакомы. Платье, но если платье я еще могла перепутать, то куртку — нет. А еще на куртке было что-то острое, то, что впилось мне в руку, когда я переодевалась.

Вот оно. Что-то твердое прямо под пальцами. Я щупала и никак не могла понять, что спрятано, пока не догадалась, что так хитроумно вывернули декоративный клапан. Шипя сквозь зубы, я вернула клапан в надлежащее положение, и все стало для меня на свои места.

Брошка. Жак пророчил, что я накличу с ней беду, подбирался к ней, но тайком не снял. Точно ли это та самая куртка? Скорее да, потому что я запомнила, что меня укололо, вот только проверять не хотела еще раз. Да, и похоже, что я или Жак вывернули клапан. Жак — вероятнее, но почему он не взял эту брошь?

Ответ напрашивался один. Жак опознал ее, но не рискнул обладать ей, не имея возможности в любой момент получить подтверждение, что она у него законно, по воле владельца. И что тогда? Играет ли роль эта проклятая брошка?

Жак хотел меня вывезти из города. Жак не выдал меня, он со мной не спорил. Он поехал за помощью, бросив внука. В чем смысл?

— Мой господин?

Я подпрыгнула от слабого голоса и повернулась. Женщина открыла глаза — глаз, второй был замотан тряпками. Она смаргивала, может, мучилась от боли, но не стонала. Я старалась не думать, насколько ей плохо, но думала, кто она.

Графиня Эрика де Лантор.

— Ваше сиятельство, — негромко сказала я, подходя к кровати. — Малыш Верраде жив, я знаю, где он.

— Ваше сиятельство… — простонала графиня. — Ваше сиятельство? — Она вскрикнула, словно что-то осознавая, приподнялась, закусив губу от боли. — Ваше… сиятельство… Альмин… Альмин… у вас?.. Вы, вы, вы…

Она разрыдалась, закрыв лицо руками, и истошно закричала от боли, я метнулась за полог, едва не обрушив на себя всю конструкцию. Шатер зашатался, кажется, весь, но устоял.

— Врача! — заорала я так, что пробудила и мертвых. — О черт. Целителя! Да хоть кого-нибудь!

В лазарете забегали, я, опять чуть не свернув на себя полог, кинулась к корчившейся на постели графине. Она не в себе, да и мне следовало как-то иначе подобрать слова. Но какого черта у нее такая реакция?

— Эй, эй, эй, — забормотала я, пытаясь оторвать от ее лица руки и одновременно осматриваясь. Кто бы поставил сюда воды. — Ваше сиятельство… — Твое же сиятельство, что ты орешь, будто он тебе сын родной? — Ваше сиятельство, я… вот истеричка! — Я потеряла терпение, с силой оторвала руку от лица графини и так же сильно шлепнула по здоровой щеке. — Так лучше, — довольно заметила я, когда она враз перестала рыдать и уставилась на меня. — Прошу прощения. Так вот, малыш Верраде…

Графиня снова надула губы.

— Нет! — рявкнула я. — Не реветь. — Меня за подобное обращение с аристократкой вздернут, это не Жизель и не Анаис, хотя попробовала бы я на Анаис так наехать, живо осталась бы без волос. — Просто дайте нам… мне немного денег. — И не нужно ехать никуда, ни в какой Лантор. Милая, дай мне денег, и я выкуплю долю в борделе. Тебе титул, мне бордель, все по-честному, не находишь? — Мне это все… — Мне это все совершенно не нужно. Я тряхнула головой. — Я сейчас…

— Эрика!..

Топот множества ног, и полог не устоял, и не моя неловкость была тому причиной. Тряпка полетела в сторону, сдернутая сильной рукой, и я открыла рот и закрыла, опомнившись и понимая, что вот сейчас-то мне и конец.

Я сижу на постели раненной аристократки, богатой как Крез влиятельной дамы, проникла сюда обманом и надавала дамочке оплеух. Это я уже на три виселицы натворила, и маячивший за спиной офицера старикан вряд ли мог кого убедить, что его жизнь ценна не меньше и он обещал меня наградить.

— Эрика, — произнес офицер, переводя растерянный взгляд с меня на лежащую на кровати жену. Неправильный лазарет, тут не раненые, а сумасшедшие. У офицера был ошарашенный вид, я, глядя ему прямо в глаза, обескураженно пожала плечами и наконец-то сообразила отпустить графиню.

Я же видела этого эльфа. Очень похож на эльфа из сна, и это не воображение, а воспоминания. Где я могла пересечься с ним, где, когда? Но если меня видел Фредо, чем эльф хуже? Даже этот эльф… Альмин Верраде.

Дед, протяни руку помощи, скажи, что я тебе срочно нужна. Меня ведь сожрут, у этого эльфа уже и рука неприятно дернулась. Чтобы вытащить шпагу и сделать из меня шашлычок, ему даже напрягаться не надо.

— Эрика, ты жива, — произнес Верраде, подходя ко мне и опускаясь передо мной на колени. Он взял мои руки в свои, потом повернул голову, потупил взгляд, улыбнулся лежащей графине, и только что уши не прижал, как нашкодивший в тапки кот. — Виолетт…

— Он жив, — прошептала она. — Он жив. У меня есть сын. У нас есть сын.

Я в эти игры уже не играю, подумала я и встала, вырвавшись из ослабевшей хватки эльфа. Он потерянно смотрел то на меня, то на жену. Не на жену? Какого черта?.. Старикан все еще не сбежал, ему, как и прочим собравшимся — да тут человек тридцать лезли друг другу на головы — было невероятно интересно, чем закончится семейная драма.

Мне — нет.

— Найдете меня в шатре его превосходительства, — сухо бросила я. — Я скажу, где и у кого забрать ребенка. Ваше превосходительство?..

Спаси меня, старый пень, и будем квиты.

Старикан кивнул, махнул рукой, и собрание расступилось, давая нам с ним дорогу. В полном молчании мы покинули лазарет — если не считать стонов и криков тех, кто боролся за жизнь, а не смотрел реалити-шоу.

Так же молча мы дошли до шатра. Там нас уже ждали — стражник, но с виду не рядовой, вытянулся перед наместником.

— Ваше превосходительство! — гаркнул он и дальше стал докладывать тише. — Мы наведались на старый маяк. Как сказал Рош, там прятались люди. Никого не нашли, кроме дохлых канваров и среди них — мертвого городского ростовщика. И вот это, — он сунул руку в карман и вытащил пару потерянных мной украшений. Почему только два? Остальные уже прикарманили, может, даже он сам. Да, у меня было целое состояние, но кого обвинять, кроме местных портных, не умеющих делать нормальные карманы в одежде. — Люди пропали, ваше превосходительство, все до единого, живого мы на маяке никого не нашли. По словам все того же Роша, завел их туда некий Валер, парнишка, который выдавал себя за монаха.

Вот это да, отметила я про себя, но этому не удивилась. Рош жив, больше того, он быстро выбрал козла отпущения. И тем более не стоит изумляться, что козел — это я. Впрочем, я смогу отбрехаться, почему маяк, как мы туда попали, да и Ару… А что Ару, у меня нет совсем никаких гарантий, что он будет на моей стороне.

— Выдавал себя за монаха? — нахмурившись, переспросил наместник. — Это точно? — Стражник уверенно кивнул. — Как плохо. За это следует смертная казнь.