Глава 2 Плюс с минусом

Утро пришло не светом — солнце сюда почти не заглядывало, — а звуками. Где-то над головой завелся петух, ему вторил чей-то кашель, потом заскрежетал по бетону металл — отодвигали засов. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Тело всё ещё было чужим, непослушным, но голова уже не кружилась. Затылок ныл, но терпимо.

Я открыла глаза. Комната та же: облупившаяся краска, полиэтилен на окне, матрас, на котором я лежала. Рядом никого. Лурдес, видимо, уже встала.

Я села. Получилось не сразу — руки дрожали от слабости, но я заставила себя. Сначала нужно было оценить масштаб катастрофы. В прошлой жизни, начиная новый проект, я собирала данные. Здесь данные были вокруг.

Матрас — поролон, продавленный, в пятнах. Одеяло — старое, штопаное, но чистое. Лурдес стирала его, я чувствовала слабый запах хозяйственного мыла. Рядом с матрасом — пластиковая бутылка с водой, заткнутая тряпкой. Моя кружка со вчерашней водой. На стуле — сложенная футболка, детская, застиранная до дыр.

Моя.

Я натянула её, с трудом просунув голову в ворот. Тело было маленьким, тощим, рёбра прощупывались под кожей. В прошлой жизни я ходила в спортзал, следила за питанием. Здесь живот втянут, кожа на руках сухая, шелушится. Авитаминоз, хроническое недоедание.

Я в теле, которое с рождения знает только голод.

Я встала. Ноги держали, но качало. Сделала шаг к двери, второй. Пол был бетонный, холодный, босым ногам неуютно. Я толкнула дверь и вышла в общую комнату.

Это была кухня, она же столовая, она же, судя по матрасу в углу, спальня. Комната чуть больше моей, но такая же убогая. Стол из досок, три табуретки, на стене — распятие и календарь с девушкой в купальнике. Плитка — керосиновая, ржавая. Раковины нет, вместо неё таз с водой на полу.

Лурдес стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Увидев меня, она улыбнулась, но в глазах оставалось беспокойство.

— Встала? Как голова?

— Лучше, — ответила я. Голос звучал тонко, но ровно.

— Садись, я сделала кашу.

Каша была жидкой, из кукурузной муки, без масла, без соли. Лурдес налила её в жестяную миску, поставила передо мной. Я взяла ложку — тяжелую, алюминиевую, с зазубренным краем. Ела медленно, чувствуя, как желудок сжимается от каждого глотка. Организм требовал еды, но порция была крошечной. Я оставила половину.

— Не доела? — Лурдес удивилась.

— Не голодна, — соврала я. — Оставь Кайо.

Женщина посмотрела на меня странно, но ничего не сказала. Она переложила остатки каши в другую миску и накрыла тряпицей.

— Кайо уже ушёл? — спросила я.

— Да, рано ушёл. Он помогает дону Жулио на рынке, за это тот даёт немного денег.

Я запомнила имя. Дон Жулио — кто-то, у кого есть деньги. Значит, есть иерархия даже здесь.

— Мама, — я старалась говорить как можно мягче, — я хочу выйти на улицу. Посмотреть.

Лурдес замерла. Её лицо мгновенно изменилось — страх, быстрый, приглушённый привычкой.

— Зачем, дочка? Тебе ещё рано. И там... — она замолчала, подбирая слова. — Лучше посиди дома.

— Я только во двор.

Она колебалась. Я видела, как её пальцы сжали край стола. Потом она вздохнула, сдаваясь.

— Хорошо. Но ни шагу дальше. И если увидишь чужих — сразу назад. Поняла?

— Поняла.

Я вышла за порог.

Запахи. Сначала — канализация, открытая, рядом с домом бежала канава с мутной водой. Потом — жареное мясо откуда-то сверху, дешёвые духи, бензин. Всё смешивалось в густую, тяжёлую вонь, к которой, наверное, можно привыкнуть, но не сразу.

Двор был тесным пятачком между домами — бетонными коробками, лепившимися друг к другу, как соты. Над головой — клочок неба, серого, будто промокашка. Веревки с бельём перекрещивались, как паутина. Из окон торчали антенны, провода висели клубками.

Дети. Их было несколько — мальчишки лет шести-семи, девочка чуть старше меня. Они сидели прямо на земле, играли камушками. Один из мальчиков, лысый, с огромными глазами на худом лице, поднял голову и уставился на меня.

— Изадора очнулась, — сказал он без удивления. — А мы думали, ты сдохла.

Я не ответила. Я смотрела вокруг.

Дома были сложены из чего попало — бетонные блоки, кирпич, листы жести, фанера. Кое-где стены подпирали досками, чтобы не рухнули. Электрические провода тянулись от столба к столбу, скрученные изолентой, кое-где просто скрученные узлом. Я знала, что такие проводки убивают детей. Здесь, видимо, убивали регулярно.

Сверху, с холма, донеслась музыка — агрессивная, с басами, под которую читали рэп. Или что-то похожее. Голос был злым, слова я разбирала плохо, но одно уловила: «судья» и «пуля».

Я сделала шаг вперёд, к краю двора, откуда открывался вид на улицу. Улица была узкой, круто уходила вниз, петляя между домами. По ней бежали мальчишки, старше Кайо, сжимая в руках что-то маленькое, чёрное. Пистолеты. Я не сразу поняла, но когда один из них оглянулся, я увидела ствол, торчащий из-за пояса.

Они скрылись в переулке, и почти сразу оттуда донёсся крик. Не детский — взрослый, мужской, прерванный чем-то глухим. Удар. Или выстрел. Я не поняла. Но никто из детей во дворе даже не поднял головы.

Они привыкли.

Я стояла, впитывая детали. Профессиональная привычка работала на автомате: наблюдать, фиксировать, анализировать. Я видела структуру, даже здесь. Верхние дома — побогаче, с краской и решётками. Нижние — почти руины. Ближе к верху — вывески: «бар», «аптека», что-то ещё. Там центр жизни. Здесь, внизу, — дно.

— Иза, отойди от края!

Голос Лурдес был резким, испуганным. Я обернулась. Она стояла в дверях, бледная.

— Иди сюда. Быстро.

Я послушалась. В доме она схватила меня за плечи, притянула к себе.

— Не выходи больше одна, — прошептала она. — Не выходи. Ты слышишь меня?

— Почему? — спросила я, хотя уже догадывалась.

Она не ответила сразу. Посмотрела на дверь, потом на окно, будто кто-то мог подслушать. Потом сказала тихо, почти беззвучно:

— Вчера, когда ты упала, я побежала за аптечкой к соседке. Она мне сказала... Она сказала, что её муж видел, как дон Роберто смотрел на тебя на прошлой неделе. Спросил, чья это девочка.

Дон Роберто. Имя прозвучало как приговор.

— Кто это? — спросила я.

— Тот, кто держит здесь всё, — Лурдес говорила быстро, шёпотом, не глядя мне в глаза. — У него люди, много людей. Он может взять что захочет. И никто ему ничего не скажет, потому что боятся.

Она замолчала, и я поняла, что она не договорила. Что-то ещё, более страшное.

— Мама, — я коснулась её руки, — что ты хочешь сказать?

Лурдес подняла глаза. В них стояли слёзы.

— Ты красивая, Иза. Слишком красивая. Эти глаза... — она провела пальцем по моей щеке. — Голубые глаза. Это проклятие. Здесь, в Палмерайсе, за такие глаза могут украсть. Или хуже.

Она не уточнила, что значит «хуже». Я и так знала. В моём мире — в том, прошлом — я писала отчёты о торговле детьми. Статистика, цифры, диаграммы. Но тогда это было абстрактно. Теперь это стояло передо мной в виде материнского ужаса, который она пыталась скрыть, но не могла.

— Я не буду выходить, — сказала я. — Ни одна, ни с кем. Только с тобой или Кайо.

Лурдес кивнула, вытерла глаза краем фартука.

— И волосы... — добавила она. — Надо закрывать волосы. Они тоже красивые. И платье, когда выходим, надевай то, что больше.

Она не договорила. Я не стала просить продолжать. И так было достаточно.

Вернулся Кайо.

Он вошёл быстро, хлопнул дверью, бросил на стол несколько монет. Увидел меня, сидящую на табуретке, и скривился.

— Что она тут делает? — спросил он у Лурдес, игнорируя меня.

— Сидит. Ест.

Кайо хмыкнул. Подошёл к столу, снял тряпицу с миски, увидел кашу. Взял ложку, съел всё за минуту. Я смотрела, как он ест — жадно, быстро, не жуя. Он был голоден. Все они были голодны.

— Кайо, — Лурдес заговорила, когда он доел, — ты сегодня с ней посидишь. Мне нужно на рынок.

— Чего это я с ней сидеть буду? — он отодвинул миску, демонстративно отвернулся.

— Потому что я прошу.

Лурдес сказала это спокойно, но в голосе была сталь. Кайо замолчал. Я видела, как он борется с желанием огрызнуться. Не справился.

— Она тебе дочь, — бросил он, не глядя на мать. — А я тебе - никто. И ты должна...

— Ты мой сын, — перебила Лурдес. — И она моя дочь. И вы будете сидеть вместе, пока я не вернусь. Всё.

Кайо сжал челюсти, но смолчал. Лурдес взяла потрёпанную сумку, сунула туда несколько монет, оставленных Кайо, и вышла. Щёлкнул замок — она заперла дверь снаружи.

Мы остались вдвоём.

Тишина была тяжёлой. Кайо сидел за столом, барабаня пальцами по доскам. Я сидела на табуретке, стараясь не двигаться. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его злость. Она была плотной, почти осязаемой.

— Не нужно было оставлять кашу, — сказал он вдруг. — Её и так мало.

— Я не была голодна, — ответила я.

— Врёшь.

Я промолчала. Он повернулся ко мне, сощурился.

— Ты всегда врала. Плакала, ныла, чтобы мать жалела. А теперь притворяешься умной. Думаешь, я не вижу?

— Я не притворяюсь, — сказала я ровно. — Я просто... изменилась. После удара.

— Удар не делает людей умными, — он встал, подошёл ко мне, навис. Он был высоким для одиннадцати, костлявым, но в нём чувствовалась сила, которую даёт голодное детство — не жир, только мышцы и сухожилия. — Или ты всегда была такой, но притворялась дурочкой? Зачем?

Я смотрела на него снизу вверх. В его глазах была ненависть, но не та, слепая. В ней было любопытство. Он хотел понять. Я решила, что честность — лучшая стратегия. Не вся, но часть.

— Я не помню, какой была раньше, — сказала я. — После того как упала, я многое забыла. И многое поняла.

— Что ты поняла?

— Что здесь опасно. Что мама боится. Что ты тоже боишься, хотя не показываешь.

Кайо дёрнулся, будто я ударила его.

— Я ничего не боюсь, — прорычал он.

— Боишься. За маму, — я посмотрела ему в глаза. — Немного, наверное.

Он отступил. Сегодня он отступал уже не в первый раз.

— Ты ненормальная, — повторил он вчерашнее, но в голосе не было уверенности. — Стукнулась головой и теперь несешь чушь.

Он отошёл к окну, встал спиной. Я смотрела на его напряжённые плечи, на руки, сжатые в кулаки.

— Твои глаза, — сказал он, не оборачиваясь. — Соседи говорят, что они опасны.

— Я знаю. Мама сказала.

— Если кто-то придёт и спросит, скажешь, что ты не Изадора. Что ты чужая. Придумай имя, скажи, что ты из другого района. Поняла?

Я кивнула, хотя он не видел.

— Кайо, — я позвала его тихо. — А если придут и будут спрашивать не меня, а тебя? Что ты скажешь?

Он обернулся. Лицо было злым, но глаза — испуганными.

— Меня не спросят. Я мальчик, я могу убежать. Или ударить. А ты — нет. Ты девочка. И ты... — он запнулся. — Ты красивая. Это здесь хуже, чем быть слабой.

Он сказал это так, будто объяснял прописную истину. Для него она и была прописной. Для меня, в прошлой жизни, красота была ресурсом, который можно было монетизировать, использовать, выставлять напоказ. Здесь она была приговором.

— Я буду закрывать лицо, — сказала я. — Не буду выходить одна.

Кайо посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, один раз, резко.

— Ладно. Может, ты не так глупа, как я думал.

Это было больше, чем я ожидала. Примирение? Нет, не примирение. Перемирие. Начало.

— Кайо, — я снова позвала его, рискуя, что он разозлится, но нужно было узнать. — А полиция? Если что-то случится, можно позвать полицию?

Он рассмеялся. Коротко, безрадостно.

— Полиция? — он сплюнул на пол. — Полиция приезжает, когда им платят. Или когда нужно пострелять. Стреляют они в кого хотят. В прошлом месяце убили мальчика, который играл на крыше. Сказали, что он стрелял в них. У него была рогатка.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Если полиция придёт сюда, ты спрячешься под матрас. Не выглядывай, пока я не скажу. Они могут застрелить просто так.

Я сглотнула. В моём прошлом мире я сама писала такие отчёты — «случайные жертвы полицейских операций», «побочные эффекты». Цифры. Диаграммы. А здесь за каждой цифрой стоял мальчик с рогаткой, который играл на крыше.

— А бандиты? — спросила я. — Они тоже убивают?

— Бандиты убивают тех, кто должен умереть, — Кайо говорил спокойно, будто объяснял правила игры. — Или тех, кто мешает. Детей они не трогают. Обычно.

— А если ребёнок что-то видел?

Он посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Если ребёнок что-то видел, он ничего не видел. Поняла?

Я поняла. Правила были простыми: не видеть, не слышать, не быть замеченной. И главное — не быть красивой.

Вернулась Лурдес. Она принесла хлеб — маленький, чёрствый, и несколько помидоров. Этого хватило бы на ужин, если бы Жуан не вернулся пьяный. Хлеб ушёл бы ему, а мы бы снова ели кашу.

Она поставила продукты на стол, оглядела нас. Кайо сидел у окна, я на табуретке. Мы не смотрели друг на друга, но напряжение между нами спало.

— Мирно? — спросила Лурдес устало.

— Мирно, — ответил Кайо.

Я кивнула. Лурдес перевела дух.

— Хорошо. Иза, иди поспи. Кайо, помоги мне.

Я встала, пошла в свою комнату, но у двери остановилась.

— Мама, — я обернулась. — А здесь есть школа?

Лурдес замерла. Кайо фыркнул.

— Школа? — он скривился. — Какая школа? Читать и писать и так научат, если нужно. А больше ничего не надо.

— Я хочу научиться читать, — сказала я.

Это было рискованно. Пятилетняя девочка из фавелы не просится в школу, особенно та, что только что ударилась головой. Но мне нужно было образование. В моём прошлом мире это был единственный способ подняться. Здесь, возможно, тоже.

Лурдес посмотрела на меня с недоумением, потом на Кайо. Тот пожал плечами.

— Пусть учится, — сказал он неожиданно. — Если научится читать, будет в доме толк.

Он сказал это, не глядя на меня, и я не поняла — насмешка это была или забота. Но Лурдес кивнула.

— Хорошо, дочка. Я попрошу донну Клару, у неё есть старые книги. Она покажет тебе буквы.

Я кивнула и ушла в свою комнату.

Легла на матрас, закрыла глаза. В голове крутились обрывки увиденного: дети, играющие в грязи под выстрелы; канава с нечистотами; взгляд Кайо, когда он говорил о красоте как о проклятии; лицо матери, когда она произносила «дон Роберто».

Система, — думала я. — Здесь тоже система. Бандиты — власть на местах, полиция — легализованная банда, богатая каста — над ними всеми. И все они заинтересованы, чтобы ничего не менялось. Потому что на этой грязи, на этих смертях, на этих детях, которые никогда не увидят школы, строятся их деньги и их власть.

Я сжала кулаки.

В моём прошлом мире я знала, как работают такие системы. Я знала их слабые места. Но там я была взрослым аналитиком с доступом к информации, к людям, к рычагам влияния. Здесь я — ребёнок. Девочка. Красивая девочка, которую могут украсть в любой момент.

Я открыла глаза. Полиэтилен на окне вздувался от ветра, пропуская серый свет.

Значит, первое правило: стать невидимой. Второе: учиться. Третье: ждать.

Снаружи снова раздались выстрелы. Далеко, наверху, у баров. Кто-то закричал, потом крик оборвался. Я не вздрогнула. Я считала выстрелы. Четыре. Короткая очередь.

Я научусь здесь выживать. А потом я выберусь. И вытащу их.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый недетский сон.