Глава 3. Тени и отражения

Девять лет — это много. Девять лет в Палмерайсе — это вечность.

Я научилась жить по здешним правилам ещё в первые месяцы. Правила были простыми: не высовываться, не привлекать внимания, не верить никому, кроме матери и — со временем — Кайо. Я научилась делать себя невидимой задолго до того, как это стало трудно.

В пять лет моя внешность была просто детской миловидностью. В четырнадцать — это стало оружием, направленным против меня.

Каждое утро, глядя в маленькое зеркальце, которое Лурдес принесла с рынка, я видела ту, кем стала. Смуглая кожа, доставшаяся от матери, и яркие голубые глаза — от незнакомого мне отца, которого Изадора никогда не знала. Эти глаза были моим проклятием. Я научилась прятать их за длинной чёлкой, которую отрастила специально. Волосы — густые, тёмные — я остригла коротким каре, чтобы их нельзя было схватить. И ещё чтобы никто не видел, какие они на самом деле красивые, когда уложены. Здесь красота была роскошью, которую никто не мог себе позволить.

Одежду я носила мешковатую, на размер больше, скрывая фигуру. Грудь, начавшая формироваться в двенадцать, была плотно замотана тряпицей. Лурдес плакала, когда впервые увидела, как я это делаю. Я сказала ей, что так безопаснее. Она не спорила.

За эти годы я стала тенью. Тенью, которая работает.

С утра — аптека дона Мигеля. Старик, который держал аптеку на верхней улице, взял меня помощницей, когда мне исполнилось десять. Ему нужен был кто-то грамотный, кто умеет считать и читать рецепты. Я умела. К тому времени я уже тайком перечитала все книги, не только на португальском, но и испанском, и английском — из старых учебников, которые выбрасывали в мусор богатые школы наверху.

Дон Мигель платил немного, но честно. И разрешал мне читать медицинские справочники. К четырнадцати я знала больше о болезнях и лекарствах, чем любой другой в фавеле, включая его самого.

— Ты бы в университет пошла, — говорил он иногда, покашливая. — Если бы родилась в другом месте.

Я не отвечала. Я просто перебирала коробки с аспирином и антибиотиками, которые были здесь дороже золота.

Аптека давала мне не только деньги. Она давала информацию. Люди приходили сюда со всем: от простуды до пулевых ранений. Я слушала. Запоминала. Кто кого подстрелил, кто торгует чем, кто из банды в ссоре. Слухи текли через аптечный прилавок, как вода через решето.

После аптеки, вечером, я шла в клуб «Эсперанса».

Это была дыра, каких в Палмерайсе сотни. Прокуренный зал с барной стойкой, сцена для музыкантов, которая никем не использовалась, и полдюжины столиков, за которые садились те, у кого были деньги на дешёвый ром или пиво. Лурдес работала там посудомойкой уже пять лет, с тех пор как Жуан окончательно перестал приносить деньги в дом, пропивая всё, что зарабатывал в банде.

Я приходила помогать. Мыла посуду, выносила мусор, иногда разносила заказы, если официантка не выходила на смену. Владелец клуба, толстый лысый мужчина по кличке Сеу, закрывал на это глаза, потому что я работала за половину платы, а на большее никто не соглашался.

— Ты хоть лицо своё покажи, — ворчал он иногда. — Клиентам нравится, когда девушки красивые.

— Я здесь посуду мою, — отвечала я, не поднимая головы. — Клиентам меня не видно.

Он отставал. Не потому, что верил. Потому что Кайо однажды сказал ему пару слов.

Кайо.

Я поймала себя на том, что даже мысленно произношу его имя с осторожностью.

Ему было двадцать. Он был высоким, широкоплечим, с телом, которое голодное детство закалило, а годы на улице превратили в сталь. Лицо у него было красивым — острые скулы, тёмные глаза, полные губы, которые редко улыбались. Но красота его была опасной, как у хищника. И он был хищником.

Теперь Кайо был вторым человеком в банде «Командо Вермелью» после дона Роберто.

Я помнила, как это случилось. Ему было пятнадцать, когда он впервые пришёл домой с деньгами — пачкой купюр, которую бросил на стол перед Лурдес.

— Это тебе, — сказал он. — Не спрашивай откуда.

Лурдес спросила. Он не ответил. Но я знала. Я слышала в аптеке, как шептались клиенты: «Сынок Каэтано пошёл в гору», «Роберто взял его под крыло», «Этот далеко пойдёт».

Он пошёл. Через год он был уже не просто шестёркой, а тем, кого боялись. Ещё через год — правой рукой дона Роберто.

Того самого дона Роберто, который когда-то спрашивал, чья это голубоглазая девочка.

Отец Кайо, Жуан, к тому времени уже был никем. Спившаяся тень, которая иногда появлялась в доме, чтобы выпросить деньги на выпивку. Кайо давал. Не из любви — из презрительной жалости. Он никогда не простил отцу ни одного удара, ни одной пьяной выходки, ни дня страха, который Жуан подарил нам всем.

Жуан боялся Кайо. Все боялись Кайо. Кроме меня.

— Ты опять ходила через нижнюю улицу? — его голос раздался за спиной, когда я выходила из аптеки.

Я обернулась. Он стоял, прислонившись к стене, в чёрной куртке, с руками, засунутыми в карманы. За ним, на почтительном расстоянии, маячили двое парней — его люди.

— Там короче, — ответила я. — И я спешила к маме.

— Там опасно.

— Здесь всегда опасно, Кайо. Это Палмерайс.

Он усмехнулся — криво, одними губами. Эта усмешка не касалась глаз.

— Садись в машину. Я подвезу.

Машина была чёрной, старой, но ухоженной. Кайо вёл сам, отправив своих парней другим путём. В салоне пахло кожей и дешёвым освежителем. Я села на заднее сиденье — так было привычнее.

— Как мама? — спросила я.

— Нормально. Жуан приходил сегодня.

Я промолчала. Жуан приходил всегда за одним.

— Я дал ему, — сказал Кайо, глядя на дорогу. — Но сказал, что в следующий раз сломаю руку.

— Он твой отец.

— Он никто.

В его голосе не было злости. Только усталая, спокойная жестокость. Он давно решил для себя, кто чего стоит в этом мире.

Мы ехали по узким улицам, петляющим между домами. Палмерайс был таким же, как и девять лет назад, — только грязи стало больше, а надежды меньше. Новые вывески на барах, новые лица в банде, новые трупы в канавах. Но структура не менялась. Наверху — богатая каста, внизу — мы.

— Сегодня дон Роберто спрашивал о тебе, — сказал Кайо небрежно.

Моё сердце пропустило удар. Я научилась не показывать страха, но внутри всё сжалось.

— Что он сказал?

— Спросил, как дела у твоей сестры. Я сказал, что у меня нет сестры.

Я посмотрела на него в зеркало заднего вида. Он встретил мой взгляд.

— Ты для меня никто, — сказал он ровно. — Никто не должен знать, кто ты. Поняла?

— Поняла.

Это была правда. На людях мы не были братом и сестрой. Мы были двумя людьми, которые иногда оказывались рядом. Он не защищал меня открыто — это привлекло бы внимание. Но я знала, что каждый, кто посмотрит на меня косо, будет иметь дело с ним. Потом, в тишине, без свидетелей.

Остановился он за квартал до клуба.

— Выходи здесь.

Я открыла дверь, но он остановил меня:

— Иза.

Я обернулась. Он смотрел на меня через плечо, и в его глазах было что-то, чего я не могла прочитать.

— Не ходи через нижнюю улицу. Я сказал.

— Хорошо.

Я вышла, и машина уехала.

Клуб «Эсперанса» к вечеру уже гудел. Музыка, крики, звон стаканов. Лурдес стояла у раковины в подсобке, погрузив руки в мыльную воду.

— Иза, ты пришла, — она улыбнулась, и от этой улыбки у меня всегда сжималось сердце.

За девять лет она почти не изменилась. Всё та же худоба, те же морщины вокруг глаз, тот же запах дешёвого мыла и кукурузной каши. Она работала с утра до ночи, чтобы мы не голодали. Кайо приносил деньги, но она откладывала их, не тратя на себя.

— Иди отдохни, мама, — я взяла у неё тряпку. — Я сама.

— Нет, я ещё...

— Иди. Посиди. Выпей чаю.

Она не спорила. Усталость брала своё. Она вытерла руки о фартук, поцеловала меня в макушку и вышла.

Я мыла посуду, слушая голоса из зала. Сегодня было шумно. Кто-то праздновал удачную сделку, кто-то проигрывал последние деньги в карты. Всё как обычно.

— Эй, девчонка, принеси ещё пива!

Голос был грубым, пьяным. Я налила пиво в кружку, вынесла. Не поднимая головы, поставила на стол.

— А ну-ка, покажи лицо, — пальцы схватили меня за подбородок, задирая голову.

Я дёрнулась, но хватка была сильной. Передо мной сидел мужчина — лет сорока, с мясистым лицом и маленькими глазками. Не из наших. Чужой. Значит, либо торговец, либо кто-то из верхов.

— Пустите, — сказала я ровно.

— Глаза какие, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах перегара. — Голубые, как у куклы. Сколько тебе, девочка?

— Четырнадцать.

— Уже большая.

Его рука скользнула по моей щеке вниз, к шее. Я не двинулась. В такие моменты нельзя показывать страх. Страх привлекает хищников.

— Я работаю здесь. Если вам нужно пиво, я принесу. Если нет — отпустите.

Он усмехнулся, но руку убрал. Его глаза скользнули по моей фигуре, скрытой мешковатой одеждой, и я увидела в них расчёт.

— Принеси ещё пива, — сказал он. — И скажи хозяину, что я хочу с ним поговорить.

Я ушла. В подсобке меня трясло. Я прислонилась к стене, зажмурилась, заставила дыхание выровняться.

Он запомнил моё лицо. Он запомнил глаза.

Я достала из кармана маленькую заколку и приколола чёлку пониже, так, чтобы она почти полностью закрывала лицо.

Через час, когда я выносила мусор на задворки, меня догнал Сеу.

— Тот мужчина, которого ты обслуживала, — сказал он тихо. — Он спрашивал о тебе.

— Что вы сказали?

— Сказал, что ты просто работница, что я тебя не знаю. Но он из города, из верхов. Такие не приходят сюда просто так.

Я кивнула. Я знала.

— Сеу, кто он?

— Агент по закупкам. Торгует с Роберто. Приезжает раз в месяц забирать товар.

Я поняла. Не просто торговец. Связной между кастой и бандой.

— Спасибо, — сказала я. — Я буду осторожнее.

Домой я вернулась поздно. Лурдес уже спала на своём матрасе в углу. Кайо не было — он редко ночевал дома.

Я села на свой матрас, обхватив колени руками. В темноте я могла думать.

Он запомнил меня. Если он приедет снова, он спросит. Если спросит дона Роберто...

Я знала, что Кайо держит ситуацию под контролем. Но контроль — это иллюзия. В Палмерайсе всё держится на случайностях. Случайный взгляд, случайный разговор, случайная пуля.

Мне нужно больше информации. О том, как устроена эта система. О том, кто наверху. О том, где слабые места.

Я уже много знала. Девять лет слухов, обрывков разговоров, наблюдений. Я знала, что дон Роберто контролирует не только трафик, но и часть легального бизнеса наверху. Я знала имена людей из касты, которые получают с него деньги. Я знала, где его склады, кто его люди, кто его враги.

Но этого было недостаточно.

Я вспомнила историю, которую услышала три года назад. Тогда я впервые поняла, почему Кайо смотрит на женщин с холодным презрением.

Мы сидели на крыше, в редкую тихую ночь. Вдруг, без всякого повода, Кайо сказал:

— Моя мать жива.

Я не перебивала.

— Она живёт в Жардим-Паулиста. В доме с бассейном. С мужчиной, который торгует оружием. Она ушла, когда мне было четыре. Я помню её духи. Фруктовые, приторные. Она пахла ими, когда сказала Жуану, что устала от этого дерьма, что хочет жить по-человечески.

Он замолчал, выпустил дым.

— Она даже не обернулась. Я стоял на пороге и смотрел, как она садится в машину. Белую, чистую. И всё.

— Ты её видел потом? — спросила я.

— Один раз. Когда мне было тринадцать. Я нашёл её дом. Стоял за забором, смотрел, как она поливает цветы. Она улыбалась. Я простоял там час, она меня не заметила.

— Я никогда больше не хотел туда идти. И я никогда не хотел ни от кого зависеть. Особенно от женщины.

Он не сказал, что я — исключение. Но я знала. Я была единственной, кому он доверял. И это доверие было тяжёлым грузом.

Сейчас, сидя в темноте, я думала о той женщине. О матери Кайо. О том, как легко она променяла сына на безопасность. Она жила в богатом районе, где не нужно было бояться пуль и голода. Она, наверное, даже не вспоминала о мальчике с острыми скулами, который стоял за забором и смотрел, как она поливает цветы.

Каста. Они забирают всё. Деньги, власть, детей, чужие жизни. И им за это ничего не бывает.

Я легла на матрас, закрыла глаза. Завтра нужно было идти в аптеку, потом в клуб. Продолжать собирать информацию. Продолжать учиться. Продолжать ждать.

В соседней комнате скрипнула дверь. Кайо вернулся.

Я слышала, как он прошёл к своему углу, бросил на пол куртку. Потом тишина.

— Иза, — позвал он шёпотом.

— Я не сплю.

— Сеу сказал, что тот мужик к тебе приставал.

— Ничего страшного.

— Он приедет через месяц. Я позабочусь, чтобы он тебя не узнал.

— Как?

— Не твоё дело.

Я не стала спрашивать. Я знала, что «позаботиться» в его понимании могло означать всё что угодно — от подкупа до убийства.

— Кайо, — сказала я после паузы. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы уйти?

— Уйти куда?

— Из Палмерайса. Начать новую жизнь.

Он молчал долго. Так долго, что я подумала — он заснул.

— А ты? — спросил он наконец.

— Я думаю. Каждый день.

— Здесь моё место, — сказал он. — Здесь я построил всё, что у меня есть. Если я уйду, я начну с нуля. А с нуля я уже начинал. Не хочу второй раз.

Я не ответила.

— Спи, Иза, — сказал он. — Завтра будет новый день.

Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Тот же, что и вчера. Но однажды что-то изменится. Я сделаю так, чтобы изменилось.

В темноте я улыбнулась. Улыбнулась впервые за долгое время. Не потому, что было весело. Потому что я точно знала: я не останусь здесь навсегда.

И Кайо уйдёт со мной. Даже если сейчас он этого не понимает.