Глава 11. Отчаяние

Субботнее утро встретило меня серым небом и мелким дождём, который барабанил по крыше автобуса, превращая стёкла в мутную пелену. Я смотрела на знакомые улицы, которые медленно превращались из широких проспектов в узкие переулки, из асфальта — в бетонную крошку, из чистой линии горизонта — в нагромождение жести и проводов. Палмерайс приближался, как прошлое, которое нельзя отменить.

Лурдес ждала меня на базе. Она постарела за эти годы, но держалась прямо, и в её глазах всё ещё горел тот же свет, который я помнила с детства. Мы обнялись, и я почувковала знакомый запах хозяйственного мыла и кукурузной каши. Запах дома.

— Ты худая, — сказала она, отстраняясь. — Не кормят тебя в твоём университете?

— Кормят, мама. Я просто много работаю.

— Работа — это хорошо. Но ты должна и отдыхать.

Она повела меня в комнату, которая когда-то была моей. Здесь ничего не изменилось — тот же матрас, тот же стол, те же трещины на потолке, складывающиеся в карту неизвестной страны. Но теперь здесь пахло иначе: не сыростью и плесенью, а сухими травами и чем-то сладким. Лурдес повесила на стену небольшую икону, которую я раньше не замечала.

— Чтобы тебя охраняла, — сказала она, проследив мой взгляд. — Я каждую неделю зажигаю свечку. За тебя и за Кайо.

Я хотела сказать, что не верю в бога, но промолчала. Для неё вера была последней опорой, и я не имела права её отнимать.

Мы сидели на кухне, пили чай с травами, и я рассказывала об учёбе, о статьях, о конференциях. Лурдес слушала, кивала, улыбалась, но я видела, что её мысли где-то далеко.

— Мама, — сказала я, когда пауза затянулась. — Кайо сделал мне предложение. Не о свадьбе. Он хочет, чтобы я вернулась. Чтобы вместе строить новый район, школы, больницы.

Она поставила чашку.

— И что ты ответила?

— Ничего. Я не знаю, что ответить.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Ты боишься, что вернувшись, потеряешь то, что нашла?

— Я боюсь, что это будет клетка. Что я променяю свободу на... на него.

— А он клетка? — Лурдес покачала головой. — Ты всегда видела в нём только то, что хотела видеть. Он жесток, да. Но он никогда не был клеткой для тебя. Он всегда давал тебе выбор. Даже когда ему было больно.

Я молчала. Она была права.

— Иза, — Лурдес взяла меня за руку. — Я не знаю, что правильно. Я знаю только, что ты всегда искала свой путь. И что бы ты ни выбрала, я буду рядом. Но не жди, что кто-то даст тебе ответ. Ответ внутри тебя.

Я кивнула, не в силах говорить. Внутри меня действительно что-то боролось — страх и надежда, прошлое и будущее.

Вечером мы сидели на крыльце, смотрели, как зажигаются огни в фавеле. Где-то играла музыка, дети бегали по двору, старики переговаривались у подъездов. Обычная жизнь, которая шла своим чередом.

— Ты скучаешь по этому? — спросила Лурдес.

— Не знаю. По некоторым людям — да. Здесь всё настоящее.

— А там, в твоём мире, всё ненастоящее?

Я задумалась. В её вопросе не было осуждения, только любопытство.

— Там всё красивое, — сказала я. — Но иногда кажется, что это декорация. Что если дёрнуть за ниточку, всё рухнет и окажется, что за фасадом — то же самое, что здесь.

— Может, не нужно дёргать? — она улыбнулась. — Может, нужно строить своё, чтобы оно не рухнуло?

Я смотрела на неё и понимала, что она умнее меня. Всегда была умнее.

В ту ночь я не спала. Сидела на подоконнике, смотрела на звёзды, которых здесь почти не было видно, и думала. О том, что я построила в своей новой жизни. Друзей, репутацию, карьеру. Всё это было реальным, но в то же время чужим. Я была в мире касты, но никогда не стану своей. Для них я всегда буду девочкой из фавелы, которую взяли из милости. Даже если я стану профессором, министром, президентом — за моей спиной будут шептать: «Она из Палмерайса. Она не наша».

А здесь, в этом грязном, опасном, шумном месте, я была своей. Здесь была моя кровь, моя боль, моя любовь.

Если я вернусь к Кайо, — думала я, — я смогу сделать то, о чём писала в статьях. Не для галочки, не для отчёта. По-настоящему. Построить школу, где дети не будут бояться пуль. Больницу, где будут лечить, не спрашивая, из какой ты фавелы. Дом, где можно жить, не оглядываясь.

Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми, ухоженными, с аккуратным маникюром — подарок Луизы на защиту диплома. Но я помнила, какими они были раньше — в грязи, в мыльной воде, когда я мыла посуду в баре. Я могла вернуть их к той жизни. Не к грязи — к делу.

Я скажу ему «да», — решила я. — Потому что это правильный выбор. Для меня, для него, для всех, кто остался здесь.

Я заснула под утро, и мне приснился Кайо. Он стоял на пустыре, где когда-то была свалка, и показывал на ровную площадку, где должны были вырасти дома. Он улыбался, и в его улыбке не было той горечи, которую я привыкла видеть.

Проснулась я от звонка.

Телефон дребезжал на столе, высвечивая незнакомый номер. Я сняла трубку.

— Изадора Феррейра? — голос был официальным, чужим.

— Да.

— Ваша мать, Лурдес Феррейра, была доставлена в больницу Санта-Каса. Состояние критическое. Просим вас приехать как можно скорее.

Я не помнила, как одевалась, как бежала по улицам, как ловила такси. Помню только белую стену приёмного покоя, запах антисептика и равнодушное лицо медсестры, которая сказала: «Подождите».

Я ждала. В коридоре больницы было холодно и пусто. Где-то плакал ребёнок, кто-то громко разговаривал по телефону, мимо проходили люди в белых халатах, никто не обращал на меня внимания.

Наконец вышел врач — молодой, усталый, с покрасневшими глазами.

— Изадора Феррейра?

— Да.

— Ваша мать получила тяжёлую черепно-мозговую травму. Мы сделали всё возможное, но...

Он замолчал. Я смотрела на него и не понимала слов.

— Она умерла, — сказал он. — Примите наши соболезнования.

Я стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь реанимации, и чувствовала, как мир рушится. Не постепенно, не по кирпичику — сразу, целиком.

Мама.

Я не помнила, как вышла из больницы. Очнулась на скамейке, под открытым небом, где моросил дождь, смешиваясь со слезами, которых я не чувствовала. Телефон звонил, но я не отвечала.

Я знала Лурдес. Она никогда не падала. Она была осторожна, как кошка, как женщина, которая привыкла выживать в мире, где каждый шаг мог стать последним.

Это не был несчастный случай.

Мысль пришла холодная, острая.