Глава 12. Обещание

Дождь лил уже не помню сколько времени. Я сидела на скамейке у больницы, сжавшись в комок, и смотрела на свои руки. Они были белыми, почти синими, но я не чувствовала холода. Я вообще ничего не чувствовала. Только пустоту, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клетку, каждую мысль.

Мамы нет. Её больше нет. Я видела её живой всего несколько часов назад. Она улыбалась, говорила про икону, про то, что нужно строить своё, чтобы оно не рухнуло. А теперь её нет.

Телефон завибрировал в кармане. Я не стала смотреть. Потом ещё раз. И ещё. Я знала, кто звонит, но не могла взять трубку. Не могла говорить. Не могла объяснить, что мама умерла, что я не успела ей ничего сказать, что я сижу здесь, под дождём, и не знаю, что делать дальше.

Звонки прекратились. Тишина была почти физической — она давила на уши, на виски, на грудь. Я закрыла глаза и попыталась представить мамино лицо. Но видела только её руки — тёплые, шершавые, пахнущие мылом. Руки, которые гладили меня по голове, когда я была маленькой. Руки, которые держали ту самую кружку с водой, когда я очнулась в этом мире.

Я не успела сказать ей, что приняла решение, — подумала я. — Что я вернусь. Что я построю ту жизнь, о которой она мечтала.

Я открыла глаза. Дождь стал сильнее, вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых я не чувствовала.

— Иза!

Голос был далёким, потом ближе. Я не обернулась. Не могла.

— Иза! — кто-то схватил меня за плечи, приподнял, встряхнул. Я подняла голову и увидела Кайо. Он был без куртки, в одной рубашке, мокрый, с растрёпанными волосами. Его лицо было белым, глаза — бешеными.

— Ты что здесь делаешь? — он говорил резко, но я слышала в его голосе страх. — Я звонил тебе! Ты не брала трубку!

Он замолчал, потому что я посмотрела на него. Я не знала, что он увидел в моих глазах, но он замер. Его руки, сжимавшие мои плечи, дрогнули.

— Она умерла, — сказала я. Голос был чужим, безжизненным. — Мама.

Но он не сказал ничего. Он просто притянул меня к себе, обхватив за плечи, и прижал так крепко, что я почувствовала тепло его тела сквозь мокрую одежду.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Я здесь.

Я не плакала. Я стояла, уткнувшись лицом ему в грудь, и чувствовала, как бьётся его сердце. Сильно, быстро, как будто он только что бежал. Может, так и было.

— Пойдём, — сказал он, отстраняясь, но не отпуская. — Ты замёрзла. Нужно в тепло.

Я не хотела никуда идти. Я хотела остаться здесь, под дождём, где ничего не чувствуешь. Но он уже вёл меня к машине, обнимая за плечи, прижимая к себе. Я не сопротивлялась. У меня не было сил.

В машине было тепло. Кайо включил печку на полную, достал из бардачка плед, накинул мне на плечи. Я сидела, глядя перед собой, и не двигалась.

— Иза, — он коснулся моего лица, убрал мокрые волосы со щеки. — Ты меня слышишь?

Я кивнула.

— Мы едем ко мне. В новый дом. Там безопаснее.

Я не спросила, о каком доме он говорит. Мне было всё равно. Всё потеряло смысл.

Он не стал ничего больше спрашивать. Завёл машину, и мы поехали. Я смотрела на улицы, которые сменяли друг друга, и не узнавала их. Всё казалось чужим, ненастоящим. Только его присутствие рядом — тёплое, живое — было реальным.

Мы ехали долго, мимо знакомых кварталов, потом через район, который я знала только по названиям, — там начинались дома побогаче, с заборами и решётками. Кайо свернул в тихий переулок, и перед нами открылись высокие кованые ворота, которые бесшумно разъехались в стороны.

Особняк был большим, белым, с колоннами и широкими окнами. Сад перед ним утопал в зелени, даже под дождём он казался ухоженным, дорогим. Это был другой мир. Не тот, в котором я выросла.

Кайо вышел первым, обошёл машину, открыл мою дверь. Я попыталась выйти сама, но ноги не слушались. Он подхватил меня, не спрашивая, и понёс к крыльцу.

Внутри было тепло и тихо. Мраморные полы, высокие потолки, запах лилий и полированного дерева. Я слышала, как где-то в глубине дома кто-то ходит, как тихо переговариваются люди. Кайо не обращал на них внимания. Он поднялся по лестнице, открыл одну из дверей и осторожно опустил меня на широкую кровать.

— Сиди здесь, — сказал он. — Я сейчас принесу сухую одежду.

Я кивнула. Он вышел, и я осталась одна. Голова кружилась, мысли путались. Я смотрела на свои мокрые руки, на капли воды, падающие на белоснежное покрывало, и не могла заставить себя пошевелиться.

В дверь постучали. Негромко, но уверенно. Я подняла голову.

На пороге стояла женщина. Лет тридцати, с идеальной укладкой, в строгом платье и туфлях на каблуках. Она была красива той холодной, выверенной красотой, которая не вяжется с горем и дождём за окном. Я видела её раньше — мельком, на каких-то встречах. Теперь она стояла передо мной, рассматривая меня с плохо скрываемым любопытством.

— Добрый вечер, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Я — Клаудия. Управляющая в этом доме.

Я молчала. Она вошла, не дожидаясь приглашения, и остановилась напротив, сложив руки на груди.

— Кайо говорил, что у него есть сестра, но я думала, что ты ещё ребёнок, — она окинула меня взглядом, задержавшись на мокрых волосах, на пледе, которым я была закутана. — А ты уже взрослая. И, кажется, нуждаешься в заботе.

— Мне ничего не нужно, — ответила я. Голос был чужим, безжизненным.

— Конечно, конечно, — она склонила голову, изображая сочувствие. — Такая трагедия. Кайо мне всё рассказал. Я прослежу, чтобы тебя ничто не беспокоило.

Она говорила мягко, но я чувствовала в её словах нечто другое. Ревность. Она смотрела на меня так, будто я была соперницей, которую нужно оценить и нейтрализовать.

— Ты, наверное, устала, — продолжила Клаудия, делая шаг вперёд. — Я приготовлю тебе комнату по соседству с Кайо. Так он будет спокоен.

В этот момент дверь открылась, и вошёл Кайо с охапкой сухой одежды в руках. Увидев Клаудию, он нахмурился.

— Что ты здесь делаешь?

Голос его был спокойным, но в этой спокойности чувствовалась сталь. Клаудия мгновенно изменилась — надменность исчезла, лицо стало мягким, почти покорным.

— Я хотела убедиться, что твоей сестре ничего не нужно, — сказала она, опуская глаза. — Принести что-нибудь, помочь...

— Я сам позабочусь, — перебил Кайо. — Ступай.

— Но, дорогой...

— Клаудия.

Одно слово — и она замолчала. Её губы сжались в тонкую линию, но она кивнула, вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Кайо положил одежду рядом со мной, сел на край кровати.

— Она не должна была входить, — сказал он. — Я велел никого не пускать.

— Она твоя... женщина?

— Она работает здесь, — ответил он, не глядя на меня.

Я не стала спрашивать, что это значит. Мне было всё равно.

Он помог мне переодеться в сухое, укутал в плед, поставил на тумбочку чашку с горячим чаем. Я взяла её, согревая ладони.

— Иза, — сказал он, садясь напротив. — Нам нужно поговорить.

Я подняла голову.

— Я разговаривал с врачом, — продолжил он. — И с теми, кто нашёл её. Это был не несчастный случай.

Он замолчал, давая мне время. Я смотрела на него, и слова не укладывались в голове.

— Её убили, — сказал он. — Кто-то ждал её на лестнице.

— Кто? — спросила я.

— Пока не знаю. Но есть кое-что ещё.

Он помедлил, подбирая слова.

— Я нашёл свидетеля. Он сказал, что убийцы спрашивали о тебе.

Я замерла.

— Обо мне?

— Ты должна была приехать на выходные. Они знали твой маршрут, знали, когда ты приходишь к маме. Целью могла быть ты.

— Но я уехала в субботу. Я решила уехать раньше, чтобы разобраться с делами.

— Именно. — Кайо сжал мои пальцы. — Они могли не знать, что ты уже уехала. Возможно они ждали тебя в воскресенье утром. А мама пошла в церковь одна. Они увидели женщину. Они решили, что это ты.

Я смотрела на него, не дыша.

— Она погибла вместо меня, — прошептала я.

— Пока это все теория.

Я закрыла глаза. Внутри всё перевернулось. Мама умерла не потому, что была чьей-то целью. Она умерла, потому что они перепутали. Потому что я уехала раньше. Потому что она пошла в церковь одна.

— Это я виновата, — сказала я.

— Нет. — Кайо взял меня за подбородок, заставил посмотреть на него. — Ты не виновата. Виноваты те, кто нажал на курок. И те, кто их нанял.

— Но зачем? Зачем им убивать меня? Что я им сделала?

Он отпустил моё лицо, откинулся на спинку стула.

— Я думал об этом всю ночь, — сказал он. — Я не понимал. Убить маму — это не имеет смысла. Я не из тех, кто бросит всё из-за смерти матери. Я не отступлю, не сломаюсь. Я найду их и уничтожу.

— Значит, цель была не в том, чтобы на тебя повлиять?

— Нет. — Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла прочитать.

Я сжала кулаки.

— Но кто? Кому я могла помешать?

— Этого я пока не знаю. Но есть ещё кое-что.

Он встал, подошёл к окну, встал так, чтобы я видела его профиль.

— Кто-то из своих мог передавать информацию.

— Предатели.

— Да.

Он повернулся ко мне.

— Поэтому ты будешь здесь, в моём доме. Здесь тебя никто не тронет. А я разберусь с теми, кто это сделал.

Я кивнула. В голове крутились имена, лица. Кто из людей Кайо мог предать? Кто знал мой маршрут? Кому было выгодно?

— Я хочу знать, — сказала я. — Всех, кто причастен. И тех, кто заказал, и тех, кто следил, и тех, кто нажал на курок.

Он смотрел на меня долго.

— Ты уверена?

— Я никогда не была уверена больше.

Он кивнул.

— Хорошо. Я подготовлю.

На следующий день были похороны.

Палмерайс пришёл весь — соседи, знакомые, женщины из бара, где она работала, дети, которых она когда-то кормила. Люди Кайо стояли поодаль, чёрные костюмы, мрачные лица. Кайо был рядом со мной, поддерживал под локоть, когда я шла к могиле.

Я смотрела на гроб, на мамино лицо, спокойное и чужое, и не могла поверить, что это она. Та, кто плакала, когда я впервые замотала грудь, чтобы не привлекать внимания. Та, кто сказала: «Ответ внутри тебя».

Земля стучала по крышке глухо, тяжело. Я не плакала. Я смотрела на свежий холмик и чувствовала, как внутри что-то затвердевает. Не боль. Решимость.

Я найду их, мама. Я найду всех. И они заплатят.

Кайо стоял рядом, не касаясь, но я чувствовала его присутствие. Когда люди разошлись, он сказал:

— Пойдём.

Я покачала головой.

— Я хочу побыть здесь.

Он отошёл к дереву, встал так, чтобы видеть меня, но не мешать. Я стояла у могилы одна, и ветер трепал мои волосы.

Я не подведу тебя. Я сделаю так, что их мир рухнет.

Я повернулась и пошла к Кайо.

Вернувшись в особняк, я чувствовала себя чужой. Всё здесь было не моим — стены, запахи, даже воздух. Я выросла в Палмерайсе, где каждый камень был знаком, каждый звук — понятен. Но я так и не смогла привыкнуть к этой реальности. Она оставалась для меня чужой, как этот белый дом, где пахло лилиями, а не кукурузной кашей.

Клаудия встречала нас у входа. Она бросила быстрый взгляд на Кайо, потом на меня, и её лицо стало сладким, как сироп.

— Как прошло? — спросила она, касаясь его руки. — Ты, наверное, устал. Я приготовила ужин.

— Потом, — ответил Кайо, не останавливаясь. — Иза, идём.

Я прошла мимо Клаудии, чувствуя её взгляд на своей спине. Она не сказала ничего, но в её молчании было больше, чем в словах.

В комнате Кайо помог мне сесть, налил чаю.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я честно. — Я не чувствую этого места. Не чувствую себя здесь. Всё чужое.

— Привыкнешь.

— Я десять лет жила в Палмерайсе и так и не привыкла, — сказала я. — Этот мир для меня всегда будет чужим.

Он сел рядом, взял мою руку.

— Тогда давай сделаем так, чтобы он стал твоим.

Я подняла голову.

— Я хочу знать, кто это сделал.

Он кивнул.

— Я уже работаю над этим.

Клаудия появилась в дверях с подносом, на котором стояли тарелки с едой.

— Я подумала, вы проголодались, — сказала она, ставя поднос на стол. — Кайо, ты ничего не ел с утра.

Она наклонилась к нему, поправляя воротник его рубашки. Кайо не отстранился, но и не ответил на жест.

— Спасибо, — сказал он. — Оставь.

Клаудия выпрямилась, посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то, что она тут же спрятала за улыбкой.

— Если что-то понадобится, Иза, обращайся. Я здесь, чтобы заботиться о доме. И о тех, кто в нём живёт.

Она вышла, и я слышала, как её каблуки цокают по коридору. Кайо взял тарелку, поставил передо мной.

— Ешь, — сказал он. — Тебе нужно набираться сил.

Я взяла вилку, но есть не могла. Еда казалась безвкусной, чужой. Как всё здесь.

— Она ревнует, — сказала я.

— Кто?

— Клаудия. Она думает, что я ей конкурентка.

Кайо усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Это не важно.

Я не стала спрашивать. Мне было всё равно.

Вечером он принёс папку. Толстую, с бумагами, с фотографиями. Положил передо мной на стол.

— Это предварительный список, — сказал он. — Те, кто мог быть заинтересован в твоей смерти. Исполнителей мы ищем отдельно. А это... — он перевернул несколько страниц. — Те, кого я подозреваю на базе.

Я смотрела на фотографии. Лица были знакомы — я видела их на базе, во дворе, на кухне. Люди, которые здоровались со мной, которые кивали, когда я проходила мимо. Кто-то из них следил за мной. Кто-то передал информацию убийцам.

— Алмейда, — прочитала я имя под одним из снимков в первой папке. — Фонсека. Они из касты.

— Они заказывали убийство, — сказал Кайо. — Я почти уверен.

— Но зачем им я?

— Этого я пока не знаю. Может, ты видела что-то, что им не нужно. Может, они боялись, что ты станешь для них проблемой. Ты умная, Иза. Ты знаешь их мир. Ты могла стать опасной.

Я провела пальцами по снимку Алмейды. Он улыбался, уверенный в своей безнаказанности.

— Они ошиблись, — сказала я.

— Да.

Я закрыла папку, убрала в ящик.

— Я хочу знать всё, — сказала я. — Их бизнес, их связи, их слабые места. Всё, что может их уничтожить.

— Для этого понадобится время.

— У меня есть время.

Он посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

В ту ночь он не уходил. Сидел рядом, пока я листала бумаги, помог лечь, поправил одеяло. Я закрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутились имена, лица, даты.

— Кайо, — позвала я тихо.

— Я здесь.

— Посиди со мной. Пожалуйста.

Я услышала, как он подвинул стул, сел рядом. Его рука легла на одеяло, рядом с моей. Я чувствовала тепло его пальцев, даже не касаясь.

— Я не знаю, что бы я делала без тебя, — сказала я.

— Ты бы справилась. Ты сильная.

— Я не чувствую себя сильной.

Он молчал. Потом его пальцы накрыли мои.

— Это пройдёт, — сказал он.

Я сжала его руку. Впервые за этот день я почувствовала что-то, кроме пустоты. Тепло. Живое, настоящее.

— Спи, — сказал он. — Я посторожу.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон.

Проснулась я от того, что кто-то гладил меня по голове. Мягко, осторожно, как в детстве. Я не открывала глаз — боялась, что это окажется сном.

— Мама? — прошептала я.

Рука замерла.

— Нет. Это я.

Я открыла глаза. Кайо сидел на краю кровати, его пальцы застыли в моих волосах.

— Извини, — он убрал руку. — Я не хотел...

— Не надо, — я поймала его ладонь, прижала к щеке. — Не уходи.

Он замер. Я видела, как напряглись его плечи, как тяжело он дышит.

Он не убрал руку. Мы сидели так, в тишине, и я чувствовала, как его пальцы медленно расслабляются, как он перестаёт бороться.

— Я буду рядом, — сказал он тихо. — Всегда.

Я закрыла глаза, чувствуя тепло его ладони на своей щеке. За окном начинался новый день, серый, дождливый. Но здесь, в этой комнате, было тепло. И он был рядом.

Утром я проснулась одна. На стуле лежало тёплое одеяло, рядом — чашка с чаем, ещё горячим. На столе записка: «Я скоро вернусь. Клаудия поможет, если что-то понадобится. Ты здесь главная».

Я взяла чашку, прижала к груди. Горе никуда не ушло — оно сидело внутри, тяжёлое, глухое. Но рядом с ним появилось что-то ещё. Тихое, устойчивое.

Я встала, подошла к окну. Внизу, в саду, Клаудия разговаривала с садовником. Она подняла голову, увидела меня, и её лицо на мгновение исказилось. Потом она улыбнулась — той же сладкой улыбкой — и помахала рукой.

Я не ответила.

Я села за стол, открыла папку. Фотографии, имена, отчёты. Всё, что Кайо собрал за ночь. Он не спал. Он работал, пока я спала.

Я провела пальцами по снимку Алмейды. Он улыбался, уверенный в своей безнаказанности. Рядом с ним — Фонсека, с бокалом в руке, на фоне своего роскошного дома. Там, наверху, они чувствовали себя богами. Они не знали, что внизу, в грязи, растёт та, кто однажды заставит их упасть.

Я перелистнула страницу. Фотографии людей с базы. Тех, кто мог предать. Я вглядывалась в их лица, пытаясь вспомнить каждую деталь. Кто мог передать информацию?

Я найду тебя, — думала я, глядя на каждого. — И ты заплатишь.

Я закрыла папку, убрала в ящик. Время придёт. Я буду ждать. Я буду готовиться. И когда наступит момент, они все увидят, что значит оказаться на дне.

В дверь постучали. Вошла Клаудия с подносом.

— Доброе утро, — сказала она, ставя поднос на стол. — Я подумала, ты захочешь позавтракать.

— Спасибо, — ответила я.

Она не уходила. Стояла, разглядывая меня.

— Ты очень похожа на него, — сказала она.

— Может, но это не так, — ответила я. — У нас разная кровь.

Клаудия наклонила голову.

— Ты надолго здесь?

— Пока мы не найдём тех, кто убил мою мать.

— А когда найдут? Ты уедешь?

— Это не твоё дело.

Она улыбнулась, но в глазах осталось что-то холодное.

— Ты права. Не моё.

Она вышла, оставив меня с этими словами. Я смотрела на закрытую дверь и думала о том, что Клаудия, возможно, не так проста, как кажется. Или, наоборот, слишком проста.

Я взяла чашку, сделала глоток. Чай был горьким, но я пила.

Я не позволю им победить, — подумала я. — Я сделаю так, что их мир рухнет.

Я подошла к окну. Дождь кончился, в сером небе проглядывало солнце. Где-то в городе, в богатых кварталах, люди, которые заказали убийство, пили кофе и планировали следующий шаг.

Они ещё узнают, что значит оказаться на дне. Там, где нет денег, нет власти, нет надежды. Там, где каждый день — борьба за существование. Там, где они будут никем.