Глава 23. Голос правды

Утро выползало из-за горизонта тяжелое, словно налитое свинцом. Серый, разбавленный дождем свет сочился сквозь неплотно задернутые шторы, ложась бледными полосами на измятые простыни. В комнате пахло спиртом, застоявшейся кровью и горьким травяным отваром, который так и не помог унять боль.

Кайо спал, но сон этот был рваный, как края его вчерашней раны. Каждый раз, когда он пытался повернуться во сне, лицо его искажала гримаса — острая, злая боль в простреленном плече вгрызалась в него, стоило лишь на мгновение забыться. Я сидела на жестком стуле, втиснутом между стеной и кроватью, и сжимала его горячую, сухую ладонь. Пальцы у него подрагивали даже в беспамятстве. Я смотрела, как за окном умирает ночь, уступая место тревожному рассвету, и чувствовала, как внутри меня, под ребрами, медленно сворачивается тугая пружина ярости. Не той истеричной злости, что выплескивается слезами, а холодной, железной решимости.

— Ты не спала, — прошелестел он. Глаза его были всё еще закрыты, ресницы, темные и длинные, отбрасывали тень на впалые от боли щеки.

Я чуть сильнее сжала его руку. В горле пересохло.— Думала.

— О чём? — голос его звучал глухо, словно из-под толщи воды. Осторожно, превозмогая слабость, он приоткрыл глаза. Взгляд, затуманенный жаром, постепенно сфокусировался на моем лице.

— О том, что вчера, на той проклятой дороге, пахнущей порохом, он заигрался, — ответила я, и голос мой, к собственному удивлению, прозвучал почти буднично. — Фонсека перешел черту.

Он смотрел на меня не мигая. В его карих глазах, обычно таких насмешливых, сейчас не было ни тени сомнения, ни привычной осторожности. Там плескалась только концентрированная боль и чистая, неразбавленная ненависть к тем, кто нажал на курок.

— Делай, — выдохнул он. Всего одно слово, отозвавшееся в тишине громче удара колокола.

Я отпустила его руку. Кончики моих пальцев были ледяными, несмотря на духоту в комнате. Достав телефон, я набрала номер Жуана. Длинные гудки казались вечностью. Наконец в трубке раздалось хриплое, настороженное «Да?».

— Статья готова? — спросила я, не здороваясь.— Готова, Иза. Ждет только вашего сигнала, — в голосе редактора сквозило напряжение. Он знал, что от этого звонка зависит всё.— Публикуйте немедленно. И добавьте новый абзац, жирным шрифтом, Жуан. Покушение на Кайо — дело рук Фонсеки. Заказное убийство. У нас есть свидетель.

Я бросила взгляд на дверной проем. В сумраке коридора, закутавшись в старый плед, стояла Клаудия. Роскошная блондинка исчезла. Сейчас это была бледная, почти прозрачная девушка с огромными, воспаленными от слез и недосыпа глазами. Она кусала губы, раздирая их в кровь, но в поднятом подбородке и том, как судорожно она сжимала края пледа, читалась железная воля. Она встретилась со мной взглядом и кивнула. Резко, почти зло.

— Я дам показания, — ее голос сорвался на шепот, но был тверд, как сталь. — Всё, что слышала и видела. Об организации бомбы в порту. О деньгах, переведенных убийцам. О личном приказе убрать Кайо. Пусть попробует отмыться.

Я кивнула ей в ответ. Слова были не нужны.

Через три часа мир взорвался. Вернее, это взорвалась новостная лента моего телефона. Экран смартфона, казалось, раскалился добела, вибрируя от непрекращающегося потока уведомлений. Заголовок, выбранный Жуаном, резал глаза кровавой полосой: «Фонсека — убийца и коррупционер: эксклюзивные показания из первых уст». Внутри — всё. Схемы переводов денег на счета прикормленных чиновников, аудиодорожки, где до тошноты знакомый голос Виейры обсуждал откаты, и главное — прямая речь Клаудии, женщины, которая еще вчера сидела за одним столом с чудовищем.

Телефон не замолкал. Я слышала звонки, но не отвечала. Смотрела, как внизу, на улице, собираются люди с плакатами, наспех намалеванными краской. Протест. Стихийный, яростный, долгожданный. Воздух дрожал от напряжения, смешанного с запахом надвигающейся грозы и свободы.

Фонсека молчал. Это молчание было хуже крика.

Вечером дверь в мою комнату распахнулась без стука. Клаудия влетела внутрь, и следом за ней ворвался запах сырого асфальта и отчаяния. Тушь размазалась по щекам черными дорожками, губы дрожали.

— Иза... — она вцепилась в косяк, чтобы не упасть. — Он улетает. Завтра. Частный борт, грузовой ангар на старом аэродроме за городом. Он бежит, как последний трус. Сжигает всё за собой.

Я схватила телефон. Набрала знакомого капитана, потом еще одного. Ответ был одинаковым, словно они читали по бумажке, составленной в одной канцелярии: «Без санкции прокуратуры мы бессильны. Дело подследственно федеральной полиции. У нас нет полномочий».

Я швырнула телефон на кровать.— Федералы тоже куплены с потрохами, — произнесла я, чувствуя, как в висках стучит кровь.

Кайо тяжело поднялся с кресла. Движение далось ему с трудом, он зашипел сквозь зубы, но устоял на ногах. Его здоровая рука сжалась в кулак с такой силой, что побелели костяшки. На скулах заходили желваки.

— К черту полномочия, — прорычал он. — Я соберу своих ребят. Встретим его на взлетной полосе. Переломаем шасси к чертям собачьим. Он не уйдет.

— Нет, — я пересекла комнату в два шага и встала перед ним, положив ладони на его плечи, чувствуя, как напряжены мышцы под тонкой тканью рубашки. От него пахло лекарствами и той особой мужской злостью, которая пахнет озоном. — Кайо, посмотри на меня. Если мы возьмем его силой, если пристрелим при попытке к бегству, завтра он станет святым мучеником для всей этой прогнившей системы. Героем, «павшим от рук бандитов». А нам нужно не это. Нам нужно, чтобы он стоял на коленях перед камерами. Чтобы вся страна видела его падение, его страх, его грязное, потное лицо труса.

Он шумно выдохнул, опуская взгляд.— Тогда что ты предлагаешь? Время уходит.

Я смотрела на него, на заплаканную Клаудию, на хмурое небо за окном. И вдруг поняла. Идея вспыхнула в сознании яркой, почти ослепительной лампой софита.

— Телевидение. Прямой эфир. Время, когда у зрителей ужин и они включают новости. Мы не будем его ловить в темном ангаре. Мы вытащим его на свет. На самый яркий свет, какой есть. И там спросим. И он не сможет отвернуться.